Кори Доктороу – Родная страна (страница 9)

Энджи ничего не сказала, лишь держала меня под руку. Она знала, что в толпе мне часто делается не по себе, и знала, что я не люблю об этом говорить. Мы пробрались к костру, я немного поглядел на него и снова побрел на плайю – к празднеству, танцам, забвению. Напомнил себе, что я влюблен, что здесь, на Burning Man, рядом со мной любимая девушка, а дома, в Сан-Франциско, ждет работа, и мысленно давал себе пинка всякий раз, когда в голову опять начинали лезть дурные мысли.

Сожжение храма проходило совсем по-другому. Мы пришли туда сильно заранее, расселись около фасада и стали смотреть, как заходящее солнце окрашивает белые стены храма сначала в оранжевый цвет, потом в красный, потом в фиолетовый. Затем вспыхнули прожектора, и стены снова стали ослепительно-белыми. Подул ветер, и зашуршали бесчисленные бумажные некрологи, разложенные на полках и развешенные на стенах.

Вокруг нас сидели тысячи, десятки тысяч людей, но никто не издавал ни звука. Закрыв глаза, я мог бы легко представить, что нахожусь один среди бескрайней пустыни, наедине с храмом, со всеми хранящимися в нем воспоминаниями, прощаниями, горестями. Вернулось чувство, которое я испытал, медитируя, когда пытался очистить свой разум, погрузиться в настоящее и отбросить все, что мешает сосредоточиться. Храм оказывал на меня странное воздействие: я мгновенно успокаивался, умолкали голоса, наперебой галдящие в голове. Я не верю ни в духов, ни в призраков, ни в богов и не считаю, что храм наделен сверхъестественной силой, нет, его влияние было абсолютно естественным, он наполнял меня печалью, надеждой, спокойствием и каким-то образом сглаживал острые углы моей натуры.

И в этих чувствах я был не одинок. Все мы сидели, смотрели на храм, люди переговаривались вполголоса, как в музее, тихо шептались, будто в церкви. Время растянулось до бесконечности. Иногда я, кажется, впадал в дремоту. А временами словно чувствовал каждую клеточку, каждый волосок на своем теле. Энджи погладила меня по спине, я тихонько стиснул ей колено. Обвел взглядом лица сидевших вокруг. Одни хранили спокойствие, другие тихо плакали, третьи улыбались в глубоком удовлетворении. Ветер шевелил мой шарф.

Тут-то я их и заметил. В трех рядах позади нас, взявшись за руки, сидели Маша и Зеб. В первый миг я их еле узнал, потому что Маша положила голову Зебу на плечо, на лице отражалась печаль, и это придавало ей крайне беззащитный вид, полную противоположность привычной маске сердитого, дерзкого нетерпения. Я отвел глаза, не успев встретиться с ней взглядами, чувствуя себя незваным гостем, вторгшимся в ее глубоко личную тайну.

Я повернулся обратно к храму, и как раз в этот миг внутри вспыхнули первые языки пламени, затрещала паленая бумага. У меня перехватило дыхание. Из центрального атриума с ревом взметнулся огромный, в сотню метров, столб огня, такой жаркий, что я невольно отвернулся. Над толпой прокатился единый тихий вздох, и я вздохнул вместе со всеми.

Вдруг я увидел, что среди рядов кто-то идет. Крепко сложенная женщина в защитных очках, в сером костюме строгого фасона, в котором чувствовалось что-то военное, хотя никаких нашивок или погон на нем не было. В ее движениях сквозила странная напряженность, она держала у лица небольшую видеокамеру и обводила толпу взглядом сквозь нее. Люди сначала ворчали, когда она наступала на них или закрывала обзор, а потом стали высказываться громче:

– Сядьте!

– Отойдите!

– Зрительница!

Последнее замечание с явным оскорбительным оттенком было, пожалуй, самым метким, если учесть ее видеокамеру.

Я отвел взгляд, попытался выбросить ее из головы. Храм уже полыхал по всей длине, и кто-то возле меня глубоко вздохнул и басовито загудел: «Омммммммм». От этого звука у меня зажужжало в ушах. К нему присоединился еще один голос, потом еще и еще, и вот уже я тоже подхватил медитативный клич. Звук, как живой, плавал вверх и вниз в моей груди, перекатывался в голове, наполняя меня спокойствием. Именно его, этого звука, мне и не хватало. Мой голос переплетался с другими, с голосом Энджи, и мне казалось, что я вливаюсь малой частичкой в единый всеохватный разум.

Из забытья меня вывела резкая боль в ноге. Та самая дама, стоя ко мне спиной и обводя камерой бушующее пламя и бескрайнюю толпу, нечаянно наступила мне на бедро. Я раздраженно поднял глаза, с языка была готова сорваться резкая отповедь – и вдруг, приглядевшись, я словно окаменел.

Ее лицо было мне знакомо. Я никогда не смогу его забыть.

Эту даму звали Кэрри Джонстон. Еще не зная ее имени, я прозвал ее Стриженой. В последний раз мы виделись наяву в тот страшный день, когда она велела привязать меня к доске, я лежал головой вниз, и солдат, ненамного старше меня, лил мне воду на лицо. Эта пытка называлась ватербордингом и считалась имитацией казни.

Много лет это лицо преследовало меня в кошмарах, выплывало из темной глубины моих сновидений, чтобы снова и снова терзать меня, разрывать грудную клетку острыми звериными зубами, душить, натягивая на лицо плотный мешок, задавать бесконечные вопросы, на которые я не мог ответить, и жестоко бить за то, что не отвечаю.

Закрытый военный трибунал снял с нее обвинения во всякой незаконной деятельности, и ее перевели в Ирак заниматься свертыванием передовой военной базы в Тикрите. Я поставил на компьютер программу отслеживания, которая предупреждала бы меня о любом упоминании имени Кэрри Джонстон в новостях, но ни одного сообщения так и не поступило. Она словно сквозь землю провалилась.

И сейчас, увидев ее, я словно провалился в один из своих кошмаров, тех парализующих снов, когда руки и ноги перестают слушаться. Хотелось вскочить, завопить, закричать, но я только и мог что сидеть с колотящимся сердцем. Кровь оглушительно стучала в ушах, перекрывая любые другие звуки, даже всепоглощающий «Оммммммм».

А Джонстон меня даже не заметила. Весь ее вид выражал высокомерное презрение к жалким людишкам под ногами. Когда все вокруг, кто тихо, кто громко, просили ее отойти, на ее гладком лице не дрогнул ни один мускул. Она сдвинулась мимо меня еще на шаг, и я уставился ей в спину, туго обтянутую армейским кителем, напряженную, будто свернувшаяся кольцами змея, готовая к броску. Волосы были спрятаны под вязаной шапочкой такого же блеклого, линялого цвета, что и ее военный мундир, что и окружающая безжизненная пустыня. Она медленно двигалась прочь, переступая через людей, и вскоре растворилась в дымке над горизонтом.

Энджи стиснула мне руку:

– Что с тобой?

Я покачал головой и вместо ответа тоже сжал ей руку. Не собирался ей рассказывать, что передо мной только что промелькнуло самое страшное чудовище пустыни. Даже если это и вправду Джонстон, что с того? На Burning Man может приехать кто угодно: пионеры компьютерных программ, беглецы, поэты, даже вот я. И ни в каких правилах не написано, что военным преступникам вход запрещен.

– Ничего, – еле выдавил я и обвел взглядом толпу. Джонстон исчезла. Я обернулся к горящему храму и попытался вновь обрести утраченный покой.

К моменту, когда храм догорел, я уже почти убедил себя, что Джонстон мне примерещилась. Как-никак стояла ночь, и тьму разгоняли только хаотичные сполохи исполинского пожара. Лицо женщины было отчасти скрыто за видеокамерой. И видел я ее снизу, сидя на земле. В тот вечер меня посетили все призраки минувших лет, среди пляшущих языков пламени вставали лица друзей – ушедших, обманутых, спасенных. Ее лицо я видел лишь мгновение. Каковы шансы на то, что Кэрри Джонстон вдруг явится на фестиваль? Все равно что увидеть гунна Аттилу на уроке йоги. Или Дарта Вейдера с мячиком в парке. Или Мегатрона – волонтером в детской больнице. Или Лунную пони, празднующую день рождения в кафе.

Придумывая эти аналогии – и другие, гораздо более глупые, которые я не посмею вам рассказывать, – я понемногу успокоился. Мы с Энджи вместе с толпой медленно брели прочь от горящего храма. Процессия была тихая и печальная.

– Завтра домой, – сказал я.

– Исход, – подтвердила Энджи. Так называлось это событие на Burning Man, и оно обещало эпический размах – колонна из тысяч автомобилей и домов на колесах будет выезжать каждый час небольшими порциями, чтобы избежать заторов, и растянется на много миль. Мы договорились ехать вместе с Лемми, моим знакомым по Нойзбриджу, сан-францисскому хакерскому пространству, точнее сказать, технологическому клубу, где я частенько бываю. Мы с ним не очень хорошо знакомы, но знаем, где стоит его лагерь, и договорились, что в семь часов утра придем с вещами к его машине и поможем упаковаться. Встать в такую рань будет нелегко, но у меня есть секретное оружие, которое и составило мой вклад в фестивальную экономику подарков, – кофе холодной заварки.

Вы наверняка пили горячий кофе, и в руках опытного мастера этот напиток имеет изумительный вкус. Но беда в том, что приготовить кофе правильно – одна из самых непростых задач на свете. Даже с великолепными зернами прекрасной обжарки на замечательном оборудовании легко допустить ошибку: неправильно смолоть, чуть перегреть, немного передержать – и чашка будет полна горечи. Кофе насыщен разнообразными кислотами, и в зависимости от тонкости помола, степени обжарки, температуры, метода приготовления есть риск чрезмерно экстрагировать кислоту из зерен или перегреть, и тогда они окислятся и вы получите несъедобную бурду, какую подают в пончиковых или «Старбаксе».