Кори Доктороу – Младший брат (страница 66)

Как я понял, решение принималось очень просто: те, у кого есть родственники, готовые внести залог, будут отпущены домой, а остальные отправятся обратно в тюрьму. Адвокатша из АСГС заступалась за каждого подсудимого, уговаривала судью подождать еще несколько часов, пока родственники прибудут в суд. Судья относился к этим просьбам с пониманием, но, когда до меня дошло, что многие из этих людей находились в тюрьме уже несколько месяцев, с того дня как прогремели взрывы, в полной изоляции, ежедневно подвергаясь допросам и пыткам, в то время как близкие считали их погибшими, – мне захотелось своими руками разорвать на них цепи и отпустить на все четыре стороны.

Когда дошел черед до меня, судья окинул меня взглядом и снял очки. Вид у него был усталый. У адвокатши из АСГС тоже. И у судебных приставов. Когда пристав объявил мое имя, в рядах публики за моей спиной неожиданно вспыхнула оживленная беседа. Судья, не сводя с меня глаз, ударил молоточком по столу. Потом устало потер глаза.

– Мистер Яллоу, – заговорил он, – обвинение утверждает, что вы представляете угрозу для авиаперелетов. Мне кажется, их подозрения небеспочвенны. В любом случае за вами числится немало, так сказать, подвигов, больше, чем за остальными присутствующими здесь. Я бы предпочел оставить вас под стражей до окончания следствия вне зависимости от суммы залога, который готовы внести ваши родители.

Адвокатша хотела что-то сказать, но судья взглядом велел ей замолчать. И опять потер глаза.

– У вас есть что ответить в свое оправдание?

– У меня была возможность убежать и скрыться, – заговорил я. – На прошлой неделе. Одна знакомая предложила мне уехать из города, сменить имя и документы, начать новую жизнь. Вместо этого я украл у нее телефон, выбрался из грузовика и смылся. В памяти ее телефона была разоблачающая улика, фотография моего друга Дэррила Гловера. Я передал мобильник журналистке, а сам спрятался в городе.

– Вы украли телефон?

– Я решил, что не имею права бежать и прятаться от правосудия. Свобода ничего не стоит, если меня разыскивают как преступника, а город находится во власти ДВБ и мои друзья томятся в секретной тюрьме. Свобода моей страны гораздо важнее, чем моя личная свобода.

– Вы украли телефон?

Я кивнул.

– Да. Но непременно верну, если сумею разыскать ту девушку.

– Что ж, благодарю вас за прочувствованную речь, мистер Яллоу. Вы превосходно умеете говорить. – Он бросил сердитый взгляд на обвинителя. – Многие, пожалуй, назвали бы вас храбрецом. Сегодня в утренних новостях была показана видеозапись с вашим участием. Она неопровержимо свидетельствует, что у вас имелись веские причины скрываться от властей. На основании этой записи и вашего эмоционального выступления я разрешаю вам выйти под залог, однако прошу добавить к иску обвинение в краже телефона. И соответственно, увеличиваю сумму залога на пятьдесят тысяч долларов.

Он опять стукнул молотком, и адвокатша стиснула мне руку.

Судья снова окинул меня взглядом и поправил очки. На черной мантии обильно белела перхоть. Когда очки коснулись жестких кудрявых волос, на плечи просыпалось еще немного.

– Можете идти, молодой человек. И впредь держитесь подальше от неприятностей.

Я развернулся к выходу, и вдруг кто-то налетел на меня и чуть не сбил с ног. Оказалось, папа! Он стиснул меня в объятиях так крепко, что косточки хрустнули и ноги оторвались от земли. Мне сразу вспомнилось, как он обнимал меня в детстве – сначала стремительно вертел «самолетиком», отчего восторженно замирало сердце и кружилась голова, потом подбрасывал высоко в воздух, ловил и прижимал к себе вот так же, как сейчас, больно стискивая в объятиях.

Из его хватки меня извлекли другие руки, более мягкие. Мама. Сначала она отстранила меня на вытянутую руку и молча всмотрелась в лицо, будто что-то выискивая. По ее лицу струились слезы. Она улыбнулась, но тут же всхлипнула и тоже обняла меня, а папа обвил руками нас обоих.

Когда меня наконец выпустили, я только и смог выдавить:

– Что с Дэррилом?

– Он в больнице. Я виделся с его отцом.

– Когда можно будет поехать к нему?

– Хоть сейчас. – Папа помрачнел. – Только… – Он запнулся. – Врачи говорят, все будет хорошо, – добавил он сдавленным голосом.

– А Энджи?

– Мама забрала ее домой. Она хотела дождаться тебя здесь, но…

Я все понял. Сейчас я вообще исполнился понимания того, что чувствуют люди, столько времени просидевшие взаперти, и их несчастные родственники. Зал суда наполнился радостными вздохами, всхлипами, слезами, и никакие приставы не могли этому помешать.

– Поехали к Дэррилу, – сказал я. – И… можно мне позвонить с твоего телефона?

По дороге в городскую больницу, где держали Дэррила, – это было недалеко, на той же улице, – я позвонил Энджи и договорился встретиться после обеда. Она отвечала торопливым шепотом. Мама еще не решила, наказывать дочку или нет, и Энджи не хотела испытывать судьбу.

В коридоре возле палаты Дэррила дежурили два копа из полиции штата. Они еле сдерживали толпу репортеров, которые вставали на цыпочки, пытаясь что-нибудь разглядеть или сфотографировать за широкими спинами стражей порядка. При нашем появлении ослепительно замигали вспышки, и я встряхнул головой, восстанавливая зрение. Родители захватили мне чистую одежду, и я переоделся на заднем сиденье машины, а в туалете здания суда кое-как умылся и причесался, однако все равно не мог избавиться от неприятного ощущения грязного тела.

Кто-то из репортеров окликнул меня по имени. А как же, я ведь нынче стал знаменитостью. Полицейские тоже с любопытством покосились на меня – то ли узнали в лицо, то ли уже слышали мое имя.

У дверей палаты нас встретил отец Дэррила. Он был одет в гражданское – джинсы и свитер, в каких я привык его видеть, однако приколол на грудь орденские планки.

– Дэррил спит, – сказал он тихим шепотом, чтобы не услышали репортеры. – Недавно проснулся ненадолго и сразу начал плакать, не мог остановиться. Ему что-то дали, и он опять уснул.

Он провел нас к Дэррилу. Мой друг, умытый и причесанный, спал с разинутым ртом. В уголках рта скопилась какая-то белая дрянь. Палата была на двоих, и другую кровать занимал араб лет сорока. Я его узнал – мы были скованы в одной связке по дороге с Острова Сокровищ. Мы неловко помахали друг другу в знак приветствия.

Я повернулся к Дэррилу и взял его за руку. Ногти были обгрызены до мяса. Он с детства грыз ногти, но в старших классах оставил эту привычку. Должно быть, на него повлияла Ванесса – описала в ярких красках, как противно он выглядит с пальцем во рту.

За спиной раздался шорох – это папа с мамой и мистер Гловер отступили на шаг и задернули занавески, оставив нас вдвоем. Я опустил голову на подушку рядом с Дэррилом. У него на лице пробивалась чахлая растительность, напомнившая мне бороденку Зеба.

– Привет, Дэр, – шепнул я. – Все будет хорошо. Ты выкарабкаешься.

Он всхрапнул. У меня чуть не вырвалось: «Я люблю тебя», но до сих пор я всего один раз говорил эти слова не родному человеку, и уж совсем нелепо они прозвучали бы в адрес парня. В итоге я ограничился тем, что еще раз пожал ему руку. Бедный Дэррил.

Эпилог

Барбара позвонила мне на «работу» четвертого июля, на День независимости. На свете много людей, которым приходится трудиться в праздничные выходные, но, наверно, из всех этих бедолаг я один не смог покинуть город потому, что это запрещалось условиями подписки о невыезде.

Дело кончилось тем, что меня обвинили в краже Машиного мобильника. Нет, вы можете это себе представить? В результате юридической сделки с меня сняли обвинения в «электронном терроризме» и «провоцировании массовых беспорядков» в обмен на признание моей вины в мелком воровстве. Меня осудили на три месяца исправительных работ с проживанием в реабилитационном центре для малолетних правонарушителей у нас в Мишене. Ночевал я в этом центре, в одной спальне со мной жили настоящие преступники, гангстеры и наркоманы, а также парочка реальных психов. А в течение дня я был «свободен» и по утрам уходил в свой «офис».

– Маркус, ее отпустили, – сообщила Барбара.

– Кого?

– Кэрри Джонстон, – ответила Барбара. – Закрытый военный трибунал снял с нее все обвинения. Материалы дела засекречены. Ее оставляют на действительной службе и отправляют в Ирак.

Кэрри Джонстон – так звали ту даму с очень короткой стрижкой. Это выяснилось на предварительных слушаниях в Верховном суде штата Калифорния, но больше почти ничего узнать так и не удалось. Она не сказала ни слова о том, от кого получала приказы, в чем заключались ее обязанности, кого и за что сажали в тюрьму. Только сидела в зале суда день за днем, храня полное молчание.

Тем временем федеральные органы рвали и метали насчет «одностороннего и противозаконного» решения губернатора закрыть их лавочку на Острове Сокровищ, а на мэра ополчились за то, что он вышвырнул из Сан-Франциско федеральную полицию. Множество из тамошних копов, а также охранники из Гуантанамо-в-Заливе угодили в калифорнийские тюрьмы.

Между тем в один прекрасный день из Белого дома не поступило очередных негодующих заявлений. Молчал и наш калифорнийский Капитолий. А на следующий день на ступенях губернаторского особняка состоялась напряженная, немногословная пресс-конференция, на которой хозяин дома и руководитель ДВБ объявили, что достигли «взаимопонимания».