Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 78)
Габи стянула свою маску, чтобы лучше видеть меня.
Я ей улыбнулась.
— Я не хочу, чтобы вы воспринимали себя слишком серьезно сегодня. Я хочу, чтобы вы поняли, что актерство — это просто веселый розыгрыш. Всю тяжелую работу вы уже сделали на репетициях. Вы выяснили, чего хотят ваши персонажи, и теперь вам нужно просто играть так, будто вы пытаетесь придумать, как бы его желания осуществить. Сейчас вы нервничаете, и это нормально. То, что вы по-настоящему боитесь, не означает, что вы в то же время не можете быть по-настоящему готовы.
Я пожелала им ни пуха ни пера, и тут к нам пришел Генри Аптон.
— Ну? — сказал он. — Не начать ли нам представление?
Я испытала такой прилив адреналина, какого у меня не было со времен Гилдхолла — казалось, что я могу поднять автомобиль голыми руками.
— Да. Начать.
Я вышла на сцену и последний раз посмотрела на толпу, прежде чем в зале погас свет. Тут был Вик, который сидел рядом с Камиллой и улыбался в предвкушении. Энсли и Дариус. Тут были Кэт и Фрэнсис, которые показывали мне два больших пальца. Детективы из «Бахрам» стояли рядом с выходами и с интересом наблюдали за последними входящими в зал бедолагами. Все были в сборе, не считая самых важных гостей. Не было Оза. И папы.
— Мы с детьми хотели бы начать с рассказа о вашей сегодняшней роли в качестве аудитории, — начала я.
За моей спиной эмблема «Бульвара» растворилась в первой нашей видеовставке. Она начиналась с того, что одна из Петр в зловещей замедленной съемке кружится на карусели в пышном платье и трагической маске. «Мама!» — кричала она с экрана. Она подняла свою маску: «Мама!»
В пол сцены была встроена камера, и сейчас она снимала маму Петры, как будто она была номинанткой на премию «Оскар». Живое изображение ее лица проецировалось на экран, где только что было видео с ее дочерью. Женщина выглядела комично — как человек, которого застали врасплох: она засмеялась, поправила очки и застенчиво помахала.
Потом включилось такое же видео с Габи, которую я засняла на качелях. «Папа! Папа!»
Оказавшийся на экране Вик сыграл на камеру. Он пожал плечами и закричал:
— Что такое, милая?
Я благодарно ему улыбнулась.
— Как вы, вероятно, поняли, ваше участие — это самая важная часть нашего сегодняшнего опыта. Вы, наверное, слышали выражение «ломать четвертую стену», которое обозначает ситуацию, когда актеры знают о присутствии зрителей. В большинстве современных произведений этого не делается. Это называется «сохранять иллюзию». Но мы сегодня это сделаем. Так что мы будем использовать термин «разрушать иллюзию». Пожалуйста, не удивляйтесь, если актеры заговорят c вами напрямую. Все так и должно быть. Это часть шоу. Также вы, наверное, заметили, что на наших третьеклассниках надеты традиционные греческие маски. В них встроены микрофоны, чтоб их голоса звучали громче.
Я кинула взгляд за кулисы и жестом попросила учеников в традиционных оранжевых тогах выстроиться на сцене в одну линию.
— Теперь хочу вам представить наш вариант древнегреческого хора, который будет служить мостиком между вами и актерами. Они — это подлинный глас народа, который прокомментирует происходящее на сцене.
Хор перемещался по сцене профессионально. На их лицах плотно сидели маски, выражающие спектр эмоций от легкого удивления до шока.
Они спустились к оркестру. Я уже хотела подать знак специально нанятому флейтисту, когда заметила две тени, спускающиеся по центральному проходу. Возможно, мне показалось, но удлиненные конечности одной из них были совсем как у Оза, как и деревянная походка.
Я решила добавить импровизации.
— Я могу попросить греческий хор сейчас повторить за мной? «Не выполнил обещание вовремя — соврал».
Дети немного растерялись, но потом подчинились этому изменению в сценарии:
— Не выполнил обещание вовремя — соврал.
— «Соврал вовремя — не покривил против правды».
Дети в унисон повторили и эту строчку.
— Нельзя ли направить свет и камеру на наших опоздавших?
После небольшой задержки — мы никогда не говорили про это на репетициях — яркий белый луч прожектора упал на центральный проход, и круг света расширился, чтобы захватить обе фигуры. Это был он: абсолютно седой, с торчащими ушами и подбородком. Он не снял темные очки даже в помещении, как будто был какой-то знаменитостью или играл роль собственного охранника.
Это был простой старик, не имеющий ничего общего с монстром из моих воспоминаний, но его вид все еще внушал мне страх. Всего на секунду я почувствовала, что это он собирается разоблачить
«Не только я бросил твою маму. Ты тоже ее бросила».
«Когда люди узнают, ты станешь им противна. Они возненавидят тебя за это».
Но в следующую секунду я услышала другой голос — свой собственный — который звучал не менее отчетливо.
Поднеся к губам микрофон, я произнесла:
— Леди и джентльмены, позвольте представить вам Ронана Эйлиша.
Все, что последовало за этим, я увидела будто в замедленной съемке. Детективы из «Бахрама» кинулись к нему: фалды их строгих костюмов развевались за спинами, а галстуки болтались, как маятники. Полиция Нью-Йорка проникла в здание через запасные выходы: сцену заполнили молодые люди в защитных очках с руками на кобурах, готовые использовать оружие в случае необходимости. Отсюда им открывался хороший обзор. В зале началось какое-то беспорядочное движение и суматоха. Одна часть занавеса оборвалась, когда дети побежали за кулисы. Зрители сверкали своими бриллиантами, испуганно пригибаясь или, напротив, вставая, чтобы рассмотреть, что происходит. Оз поднял руки и отошел в сторону, когда полиция уложила моего отца на пол.
Я увидела несколько людей, стоящих на коленях. Офицер, производивший арест, агрессивно выкрикивал приказы типа: «Лежать!», «Не двигаться!», «Вытянуть руки!».
У него наготове была дубинка. Я услышала короткий, тихий звук защелкивающихся наручников.
«Кто это?» — слышала я возгласы родителей. — «Вы его узнаете?» «Я не знаю». «Я не вижу».
— Это оружие? — спросил офицер полиции, вытаскивая у папы из-за пояса пистолет. Зрители закричали. — У вас есть на него разрешение, сэр? Вам знакомы законы Нью-Йорка по поводу хранения и ношения огнестрельного оружия?
— Вы находитесь в школе, — крикнула одна из женщин под шквал аплодисментов.
Оглашенные по правилу Миранды[123] права папы утонули в голосе Аптона, который взял в руки микрофон и начал извиняться.
— Пожалуйста! Оставайтесь на своих местах! Пожалуйста, уважаемые родители, уделите мне минуточку внимания! Дети находятся в полной безопасности в школьном кафетерии. Мы сейчас… Да, мэм, школьный психолог находится рядом с детьми, пока мы с вами разговариваем. В свете этого неожиданного происшествия мы сделаем незапланированный антракт, а через пятнадцать минут продолжим просмотр спектакля, к которому дети так готовились.
Офицеров, организованно выходящих из зала через центральный проход, проводили бурными овациями. Жуткие зеркальные очки моего отца сползли набок после того, как он приложился головой к огромному черному ботинку.
И все это время я держала свою голову высоко поднятой. Я продержалась до конца. Я не сдвинулась с черного креста из изоленты под своими ногами ни на сантиметр. Я подумала, что, возможно, — просто возможно — если я буду стоять неподвижно, то потом смогу пойти куда угодно.
Эрин Эйлиш
Эмерсон сказал: «Ты меня любишь» на самом деле означает «Ты веришь той же истине?» или по меньшей мере «Важна ли тебе та же истина?»
Эпилог
Наверное, тебя не волнует, где я сейчас нахожусь, но я все равно скажу. Потому что именно так я теперь делаю. Оставляю за собой следы. Общаюсь с людьми. Даю им знать, где я нахожусь, где я была до этого и где меня можно будет найти в будущем.
Если честно, бывают дни, когда мысли о «будущем» вновь начинают казаться мне какими-то чуждыми. Смешно, правда? Это все из-за того, что я всегда действовала так, будто «играю». Только теперь я узнала, что на самом деле «действовать» — это «совершать поступки, которые повлияют на мою дальнейшую жизнь».
Естественно, все это идет из детства. Девочкой я всегда пыталась хотя бы немного изменить обстоятельства в свою пользу. Но мы были в постоянном движении. Мы покинули Ирландию и оказались на острове, а потом поехали еще дальше; мы отзывались на такое количество имен, сколько у северян названий для булочек. Выстроить что-то в таких условиях было словно пытаться лопнуть шарик, висящий в воздухе: невозможно. Я могла стараться сколько угодно, но наше движение я остановить не могла. Не могла заставить своего отца стать нормальным человеком или прекратить совершать преступления. Я превратилась в женщину, которая постоянно ранила людей — в том числе мужчин, которых любила, — потому что считала, что ничего из сделанного ею на самом деле на них не повлияет.
Просто чтобы ты знал: я говорю о детстве не для того, чтобы вызвать у тебя сочувствие. Поскольку я раскрыла перед тобой все свои ценные секреты, я больше не рассчитываю их использовать. И не хочу. У меня нет желания показывать свои раны за деньги, как мой отец показывал свои фокусы в баре. Это не туз в рукаве. Они не дают мне преимуществ и не делают меня настолько жалкой, чтобы мне нельзя было отказать. Я просто честно рассказала свою историю. Если ложь говорит не только об отсутствии понимания, но и о нежелании быть понятным, то я хотела бы полностью исключить вторую возможность.