Кордвейнер Смит – Великие научно-фантастические рассказы. 1960 год (страница 58)

Пауэрс крепко пожал ему руку.

– Спасибо, Калдрен. Я рад, что вы понимаете. – Он подошел к окну взглянуть на белое озеро. Напряжение, царившее между ним и Калдреном, рассеялось; Пауэрс чувствовал, что наконец-то выполнил все свои обязательства перед ним. Теперь ему хотелось побыстрее уйти, забыть Калдрена так же, как он забыл лица бессчетного количества прочих пациентов, чьих обнаженных мозгов касались его пальцы.

Он вернулся к тикерным аппаратам, вырвал ленты из слотов и распихал их по карманам.

– Я возьму их, чтобы не забывать. Попрощайтесь за меня с Комой, пожалуйста.

Он направился к двери, а подойдя к ней, оглянулся – Калдрен стоял в тени двух гигантских букв на дальней стене, отрешенно глядя себе под ноги.

Уезжая, Пауэрс заметил Калдрена на крыше и смотрел в зеркало заднего вида, как тот медленно машет ему вслед, пока дом не скрылся за поворотом.

V

Внешний круг был уже почти готов. Не хватало небольшого куска – дуги примерно десять футов длиной, – но, не считая этого, низкая шестидюймовая стена, окружавшая мишень и заключавшая в себе гигантский ребус, была непрерывной. Три концентрических круга – самый большой диаметром в сотню ярдов, – разделенные десятифутовыми промежутками, образовывали край узора, разбитый на четыре сегмента лучами огромного креста, расходившимися от середины, где была построена маленькая круглая платформа в фут высотой.

Пауэрс работал быстро: засыпал в мешалку песок и цемент, лил туда воду, пока не получалась грубая паста, а потом относил смесь к деревянным формам и выливал ее в узкий канал.

Через десять минут он закончил, быстро разобрал опалубку еще до того, как раствор успел застыть, и забросил доски на заднее сиденье машины. Вытирая ладони о штаны, он подошел к мешалке и вручную откатил ее на пятьдесят футов от круга, в длинные тени окружающих холмов.

Даже не остановившись, чтобы оглядеть гигантский символ, над которым терпеливо работал столько дней, Пауэрс сел в машину и уехал, поднимая за собой клубы белой, как кость, пыли и рассекая надвое озера фиолетовых теней.

Он подъехал к лаборатории в три часа и выпрыгнул из машины, пока та еще не успела остановиться. Внутри он первым делом включил свет, а потом оббежал все помещение, опуская солнцезащитные экраны и закрепляя их в отверстиях на полу – по сути, превращая купол в стальной шатер.

За его спиной тихо шевелились в своих аквариумах и клетках растения и животные, реагируя на неожиданный прилив холодного люминесцентного света. Игнорировал Пауэрса только шимпанзе. Он сидел на полу своей клетки, невротично запихивая детали головоломки в пластмассовое ведерко и взрываясь приступами внезапной ярости, когда они отказывались туда помещаться.

Пауэрс подошел к нему и заметил, что из помятого шлема торчат осколки армирующего стеклопластика. Шимпанзе уже успел в кровь разбить себе лицо и лоб. Пауэрс подобрал останки герани, выброшенной за прутья клетки, привлек с ее помощью внимание шимпанзе и кинул ему черную таблетку, извлеченную из пузырька в ящике стола. Шимпанзе схватил ее быстрым движением, несколько секунд пожонглировал ею вместе с парочкой деталей, не отводя взгляда от ведерка, а потом выхватил таблетку из воздуха и проглотил.

Не тратя времени, Пауэрс снял куртку и направился к рентгеновскому столу. Раздвинув высокие двери, он открыл длинное зеркальное металлическое рыло «Макситрона» и начал расставлять свинцовые экраны вдоль дальней стены.

Через несколько минут с гудением пробудился к жизни генератор.

Актиния встрепенулась. Купаясь в теплом сублиминальном море нарастающей вокруг радиации, подстегнутая бесчисленными океаническими воспоминаниями, она осторожно потянулась через аквариум, слепо нашаривая тусклое маточное солнце. Ее щупальца изгибались, тысячи дремлющих в их кончиках нейронов перестраивались и делились, и каждый пускал в дело высвобожденную энергию своего ядра. Выковывались цепи, решетки складывались в фасеточные линзы, которые медленно фокусировались на ярких спектральных очертаниях звуков, танцевавших, точно фосфоресцирующие волны, в темной полости купола.

Постепенно возникло изображение – огромный черный фонтан, изливающий бесконечную струю сияющего света на круг лабораторных столов и аквариумов. Рядом с ним двигалась фигура, регулировавшая хлещущий из жерла поток. Ее переступающие ноги выбивали из пола яркие вспышки цвета, ее руки, скользя по столам, рождали завораживающую светотень, шары синего и фиолетового света, моментально взрывающиеся во тьме, точно миниатюрные снаряды-звезды.

Фотоны шептали. Созерцая мерцающий вокруг нее занавес звуков, актиния продолжала непрерывно расти. Ее ганглии соединялись, повинуясь новому источнику стимулов – тонким диафрагмам в верхней части хорды. Молчаливые очертания лаборатории начинали исходить тихим эхом; волны приглушенных звуков обрушивались с дуговых ламп и отражались от стоявших внизу лабораторных столов и прочей мебели. Запечатленные в звуке, их угловатые формы отдавались резкими навязчивыми обертонами. Пластмассовые стулья были дисгармоничным жужжащим стаккато, квадратный письменный стол – непрерывной сдвоенной нотой.

Восприняв эти звуки и забыв о них, актиния обратила свое внимание к потолку, вибрирующему, будто щит, от гудения, бесконечно льющегося из люминесцентных трубок. Там сквозь узкий люк, чистая и сильная, пронизанная бесчисленными обертонами, звучала песня солнца…

До рассвета оставалось всего несколько минут, когда Пауэрс покинул лабораторию и сел в машину. Оставшийся позади большой купол молчал в темноте; на его поверхность падали зыбкие тени залитых лунным светом белых холмов. Не включая мотора, Пауэрс повел машину по долгому извилистому спуску к озеру, слушая, как шуршат по синему гравию шины, а потом отпустил сцепление и нажал на газ.

Проезжая мимо полускрытых тьмой холмов по левую сторону от дороги, Пауэрс постепенно осознал, что, хоть он больше на них не смотрит, его подсознание каким-то таинственным образом все-таки воспринимает их очертания и формы. Ощущение было смутным, но явственным – странная почти визуальная эманация, особенно заметно исходившая от глубоких впадин и ложбин, что отделяли один склон от другого. Пауэрс позволил необычному чувству на несколько минут овладеть собой и даже не пытался его опознать; сквозь его мозг проплывали десятки странных образов.

Дорога обогнула группу построенных на берегу озера коттеджей, уводя машину под сень холмов, и Пауэрс внезапно ощутил колоссальную тяжесть крутого склона, поднимавшегося к небесам, точно стена из светящегося мела, и понял природу чувства, успевшего охватить весь его разум. Он не просто видел склон, но ощущал его огромный возраст, ясно чувствовал все бесчисленные миллионы лет, прошедшие с тех пор, как тот впервые вознесся из магмы под земной корой. Неровные вершины в трех сотнях футов над головой, темные впадины и трещины, гладкие булыжники у дороги и у подножья холмов – все они направляли к нему свои отчетливые образы; тысячи голосов, в которых содержалось все время существования этой земли, создавали незримую картину, столь же детализированную и ясную, как и то, что представало непосредственно перед его глазами.

Пауэрс невольно замедлил ход машины и, отвернувшись от склона холма, ощутил, как навстречу первой волне времени поднимается вторая. Эта картина была шире, но не с такой глубокой перспективой, и исходила от широкого круга соляного озера, разбиваясь о древние известняковые утесы, как мелкие барашки о крутой мыс.

Закрыв глаза, Пауэрс откинулся на спинку сиденья и повел машину между двумя временны́ми фронтами, чувствуя, как образы сгущаются и крепнут у него в голове. Невероятный возраст земли, неслышный хор голосов, исходивших от озера и от белых холмов, словно уносили его назад во времени, по бесконечным коридорам к первым шагам мира.

Он свернул на дорогу, ведущую к полигону. Вздымавшиеся по обе стороны отвесные склоны излучали и отражали грандиозные и непостижимые временны́е поля, будто два огромных магнита с противоположной полярностью. Когда Пауэрс наконец выехал на ровную поверхность озера, ему показалось, что он ощущает каждую отдельную песчинку, каждый соляной кристалл, взывающие к нему из окружающего кольца холмов.

Он остановил машину рядом с мандалой и медленно подошел к внешнему бетонному кольцу, уходящему в тень. Над собой он слышал звезды, миллион космических голосов, заполнявших небо от горизонта до горизонта, – истинный полог времени. Подобно соревнующимся радиомаякам они метали свои пересекающиеся под бессчетными углами лучи из самых дальних уголков космоса. Пауэрс видел тускло-красный диск Сириуса, слышал его древний голос, существовавший невообразимые миллионы лет, – но его затмевала огромная спиральная туманность Андромеды, гигантская карусель исчезнувших вселенных, чьи голоса были почти так же стары, как сам космос. Небо казалось Пауэрсу бесконечным столпотворением, временны́е песни тысячи галактик наслаивались друг на друга в его сознании. Медленно продвигаясь к центру мандалы, он задрал голову к искрящейся полосе Млечного Пути, вглядываясь в хаос перекрикивающих друг друга туманностей и созвездий.

Ступив во внутренний круг мандалы в нескольких ярдах от центральной платформы, он осознал, что шум начинает стихать, что один-единственный сильный голос заглушает все остальные. Пауэрс взобрался на платформу, поднял глаза к темному небу, глядя через созвездия на островки еще более далеких галактик, слыша тонкие допотопные голоса, говорящие с ним через тысячелетия. Он нащупал в карманах бумажные ленты, повернулся, отыскивая далекую диадему Гончих Псов, и услышал, как могучий голос созвездия нарастает у него в голове.