Кордвейнер Смит – Великие научно-фантастические рассказы. 1960 год (страница 51)

– А теперь мое главное солнышко… Рути, ты где? Милая, ты была лучше всех, само совершенство – я серьезно, детка… – Он поцеловал темноволосую девушку в алом платье, которая прослезилась и уткнулась лицом в его широкое плечо. – А ты, Фрэнк… – Он ухватил пучеглазого худыша за рукав. – Как тебя назвать? Солнышком, что ли?

Худыш моргал, готовый расплакаться; здоровяк хлопнул его по спине.

– Сол, и Эрни, и Мак, мои сценаристы – Шекспир бы обзавидовался…

Один за другим они подходили пожать руку великана после того, как тот называл их имена; женщины целовали его и рыдали. «Мой дублер», представлял он, и «мой ассистент», а под конец, когда гости, раскрасневшиеся, с саднящими от восторженных криков глотками, чуть унялись, сказал:

– А теперь я хочу познакомить вас со своим оператором.

Зал умолк. Лицо большого человека сделалось задумчивым и испуганным, как будто его настиг внезапный приступ боли. А потом он застыл. Так и сидел, не дыша и не моргая. За спиной у него началось какое-то суматошное копошение. Сидевшая на подлокотнике кресла девушка вскочила и отошла. Смокинг великана разошелся на спине, и наружу показался человечек. Его смуглое лицо под шапкой черных волос блестело от пота. Он был очень маленьким – почти карликом, – сутулым и горбатым, одетым в потные бурые майку и шорты. Человечек выбрался из полости и аккуратно поправил за собой смокинг. Великан теперь сидел неподвижно, с глупым выражением на лице.

Человечек слез на пол, нервно облизывая губы. Привет, Гарри, сказали ему несколько гостей.

– Привет, – отозвался Гарри и помахал рукой. Ему было около сорока, у него был большой нос и большие кроткие карие глаза. Голос его оказался надтреснутым и неуверенным. – Ну и шоу мы устроили, верно?

Это точно, Гарри, вежливо ответили они. Он отер лоб тыльной стороной ладони.

– Жарко там, внутри, – объяснил он с извиняющейся улыбкой.

Конечно, Гарри, представляю себе, сказали ему. Люди по краям толпы уже отворачивались и сбивались в маленькие кучки для разговоров; шум голосов сделался громче.

– Послушай, Тим, я бы чего-нибудь выпил, если можно, – сказал человечек. – Не люблю его оставлять… ну, ты понимаешь… – Он махнул рукой в сторону умолкшего великана.

– Конечно, Гарри, чего тебе принести?

– О… ну… стаканчик пивка?

Тим принес ему пива в пльзенском бокале, и человечек жадно его осушил, нервно стреляя по сторонам карими глазами. Многие из собравшихся успели сесть; кое-кто уже шел на выход.

– А что, Рути, – сказал человечек спешащей мимо девушке, – страшненько было, когда аквариум разбился, да?

– А? Прости, милый, я не расслышала. – Она склонилась поближе.

– О… да неважно. Ерунда.

Девушка коснулась его плеча и сразу же убрала руку.

– Прости, малыш, мне надо Роббинса поймать, пока он не ушел. – И она вновь устремилась к двери.

Человечек отставил бокал и уселся, нервно крутя узловатыми пальцами. Рядом с ним остались только лысый и пучеглазый. На губах человечка затеплилась беспокойная улыбка; он взглянул на одного, затем на другого.

– Ну что, – начал он, – одно шоу мы с вами отыграли, ребята, но надо, наверное, уже начинать думать и о…

– Послушай, Гарри, – серьезно сказал лысый, склонившись к нему и коснувшись его запястья, – не пора ли тебе залезать обратно?

Человечек посмотрел на него печальными, как у гончей, глазами и смущенно понурил голову. Потом неуверенно поднялся, сглотнул и ответил:

– Ну что ж…

Он вскарабкался на кресло за спиной здоровяка, раздвинул ткань смокинга и одну за другой закинул внутрь ноги. Несколько человек наблюдали за ним без улыбок на лицах.

– Я думал немножко расслабиться, – еле слышно сказал он, – но если нужно…

Он ухватился за что-то обеими руками и втянулся внутрь. Его смуглое неуверенное лицо скрылось из виду.

Неожиданно большой человек моргнул и вскочил.

– Так, ребята, – воскликнул он, – это что у нас за вечеринка такая? Давайте-ка повеселее, пободрее…

Вокруг него оживлялись лица. Люди придвигались поближе.

– А ну-ка, я хочу слышать музыку!

Великан ритмично захлопал в ладоши. Ему ответило пианино. Остальные тоже принялись хлопать.

– Эй, мы тут живые или просто ждем, когда за нами катафалк приедет? Не слышу вас! – Он приложил ладонь к уху, и толпа откликнулась довольным ревом. – Погромче, погромче, не слышу!

Толпа заревела громче. Пит, Пит, галдели голоса.

– Ничего не имею против Гарри, – признался среди шума лысый коротышка, – для обывателя он не так уж плох.

– Понимаю тебя, – откликнулся пучеглазый, – он ведь это все не специально.

– Конечно, – сказал лысый, – но, господи Иисусе, эта потная майка и все остальное…

Пучеглазый пожал плечами.

– Ну что тут поделаешь…

А затем оба разразились смехом, потому что великан скорчил потешную рожицу – вывалил язык, собрал глаза в кучу. Пит, Пит, Пит. Зал ходил ходуном, вечеринка удалась и затянулась до глубокой ночи, и все было просто прекрасно.

Голоса времени. Джеймс Грэм Баллард (1930–2009)

^{New worlds (Великобритания)}

^{октябрь}

Дж. Г. Баллард уже давно входит в число самых любимых моих писателей, но, должен признаться, я и поныне предпочитаю того Балларда, что написал «Ветер ниоткуда» (1962), «Затонувший мир» (1962), «Выжженный мир» (1964) и «Хрустальный мир» (1966), а главное – рассказы, вошедшие в сборники «Голоса времени» (1962), «Биллениум» (1962), «Билет в вечность» (1963) и «Последний берег» (1964).

«Голоса времени» – блестящий образец Балларда той поры, находящегося на пике формы, – превосходная выверенная проза и тема, с которой смогли бы справиться лишь немногие писатели, – влияние второго закона термодинамики на время. (М. Г.)

В современном обществе существует течение, которое пытается избавиться от оков, сдерживавших в прошлом интеллектуальную деятельность.

И вот уже современная живопись отказывается от натурализма, и мы больше не требуем от художников писать картины, похожие на фотографии. Нам нужны впечатления и настроения, а не скучный реализм.

Точно так же современная музыка отбрасывает простоту «мелодий, которые можно насвистывать», и обращается к более сложным и даже абстрактным комбинациям звуков. Даже современная наука отошла от простых законов, лежавших в основе наших взглядов на Вселенную до начала этого века, и принялась заигрывать с относительностью и квантовой теорией, которые бросают вызов «здравому смыслу» и, более того, ставят под сомнение фундаментальную систему каузальности[37].

Поэтому неудивительно, что и современная литература может отмахнуться от простого построения сюжетов с началом, серединой и концом и более не считает необходимым «рассказывать истории» по-старому. Она точно так же способна выражать настроение или вызывать эмоции, причем самым безумным образом. Сам я так писать не умею и даже не пытаюсь, а вот Баллард умеет – и пишет. (А. А.)

I

Впоследствии Пауэрс часто вспоминал об Уитби и тех странных бороздках, которые биолог – казалось бы, ни с того ни с сего – выдолбил на дне пустого бассейна. Глубиной в дюйм, длиной двадцать футов, сплетающиеся в сложную идеограмму, похожую на китайский иероглиф, эти линии отняли у него целое лето, и Уитби явно не думал ни о чем другом, работая без устали все долгие пустынные дни. Из окна своего кабинета в дальнем конце неврологического крыла Пауэрс наблюдал, как он тщательно натягивает нитки между колышками и уносит бетонную крошку в маленьком холщовом ведерке. После самоубийства Уитби линии никого не интересовали, однако Пауэрс часто одалживал у завхоза ключ, подходил к заброшенному бассейну и вглядывался в лабиринт затхлых канавок, наполовину заполненных сочившейся из хлоратора водой, – в загадку, ответа на которую теперь не будет.

Но поначалу Пауэрс был слишком занят завершением работы в Клинике и планированием собственного окончательного ухода. После первых недель бешеной паники он сумел прийти к шаткому смирению, которое позволило ему взирать на свое положение с отстраненным фатализмом, до этого приберегаемым для пациентов. К счастью, деградация его была одновременно физической и ментальной – слабость и апатия приглушали тревогу, затухающий метаболизм вынуждал сосредотачиваться, чтобы не сбиваться с мысли. Вдобавок становившиеся все более длинными промежутки сна без сновидений приносили что-то вроде успокоения. Пауэрс обнаружил, что начинает их предвкушать, и больше не пытался просыпаться раньше необходимого.

Сперва он держал у постели будильник, стремился втиснуть в постепенно сжимающиеся часы бодрствования как можно больше дел – разбирал библиотеку, ездил в лабораторию Уитби, чтобы отсмотреть свежую партию рентгеновских снимков, вел учет каждому часу и каждой минуте, точно последним каплям воды во фляге.

К счастью, Андерсон невольно заставил его осознать бессмысленность такой линии поведения.

После того как Пауэрс уволился из Клиники, он продолжал каждую неделю ездить туда на медосмотр, который был теперь не более чем формальностью. В последний, как оказалось, визит Андерсон для проформы взял у Пауэрса кровь на анализ, заметив одряблевшие мышцы его лица, замедленный зрачковый рефлекс, небритые щеки.

Он сочувственно улыбнулся сидевшему напротив Пауэрсу, не зная, что сказать. Раньше он устраивал для тех пациентов, что поумнее, ободряющие спектакли, даже пытался предоставить им какое-то объяснение. Но предложить хоть что-то Пауэрсу – выдающемуся нейрохирургу, человеку, который вечно находился на передовом рубеже и чувствовал себя комфортно, лишь работая с незнакомыми данными, – было слишком трудно. «Прости, Роберт, – подумал Андерсон. – Что я могу тебе сказать – „Даже солнце остывает“?» Он наблюдал за тем, как Пауэрс нетерпеливо барабанит пальцами по лакированной столешнице, разглядывая висящие на стенах схемы отделов позвоночника. Несмотря на запущенный вид – на нем были все те же неглаженая рубашка и грязные белые кеды, что и на прошлой неделе, – Пауэрс выглядел собранным и владеющим собой, точно конрадовский бродяга[38], более или менее смирившийся с собственными слабостями.