Кордвейнер Смит – Великие научно-фантастические рассказы. 1960 год (страница 13)

– Вы кто? – спросила Джоузи. – Папа не любит, когда чужие шляются. Как вас зовут?.. Наверное, вам лучше уйти: у папы ружье, и он правда знает, как из него стрелять. Что это на вас? Как будто кожа, только синяя, и швов не видать. А я хорошо шью. Это успокаивает, так что оторвой я точно не буду… Вы ведь не глухонемой, а, мистер? В Хенритоне живет мужчина, так он немой, глухой, да к тому же слепой. У него покупают карандаши, а монетки кидают в шляпу… Почему вы молчите? Папа вас точно прогонит. Странную вы мелодию напеваете. А свистеть умеете? У нас в школе есть пластинка, я могу просвистеть ее целиком. «Полет шмеля» называется. Хотите послушать? Вот… Фу, и не надо такую рожу корчить! Не нравится, так и скажите… Жалко, конечно. Когда вы замычали – по мне, очень приятно, пусть вам мой свист и не понравился, – я подумала, вы любите музыку. Все Максиллы любят. Папа умеет играть на скрипке, как никто…

Позже она рассказывала Нэн (из сестер с Джоузи больше всего возилась она), что парень не делал вид, будто не понимает, как мексиканец какой-нибудь, а вел себя так, будто не смог бы понять, даже если бы знал точное значение каждого слова. Продолжая что-то мычать, уже другую мелодию, хотя и мелодией это не назовешь, так, обрывки, он вплотную приблизился к Джоузи, очень мягко коснулся ее лица – тогда она на его руки внимания не обратила, – и от прикосновения стало хорошо.

Потом парень пошел с Джоузи к дому, слегка приобняв ее за плечи – так казалось правильным и естественным.

– Он не говорит, – сказала девочка сестре. – Петь и свистеть тоже не умеет. Мычит чего-то, и все. Думаю, папа его прогонит. Может, он есть хочет?

– Твое лицо… – начала Нэн и, сглотнув, посмотрела на гостя.

Она была в плохом настроении и нахмурилась, уже готовая спросить, чего он тут забыл, или резко выпроводить его.

– Иди умойся, – велела она Джоузи; та послушно взяла эмалированный тазик и набрала воды. Нэн не сводила глаз с сестренки, и лицо ее слегка смягчилось. – Заходите. У нас есть яблочный пирог, только из печи.

А гость стоял как вкопанный с вежливой улыбкой и что-то мычал. Невольно Нэн улыбнулась в ответ, хотя была не в духе, да и вид Джоузи не давал ей покоя. Возраст парня на глазок определить не получалось. Непохоже, чтобы он брился, хотя и подросткового пушка не было, а глаза смотрели по-взрослому уверенно. Только светлые больно, что тоже озадачивало. Нэн всегда думала, что «темные» равно «красивые», но такое сочетание глаз и белесых волос заставило ее изменить мнение.

– Заходите, – повторила она, – яблочный пирог только испекся.

Гость внимательно изучал девушку, кухню за ее спиной, неухоженную землю вокруг, хотя, казалось бы, чего тут необычного? Нэн взяла его за рукав, вздрогнула – будто коснулась чего-то живого, а не искусственного, ощутила шелк там, где ожидала хлопок, почувствовала металл, хотя видела дерево, и – затащила в дом. Парень не упирался, да и, оказавшись внутри, не выглядел стесненным. Однако вел себя все равно… как-то странно. Словно не знал, что на стул нужно сесть, а ложкой проломить корочку и выгребать вязкую, текучую сочную начинку, которую следует класть в рот, пробовать, жевать, глотать – есть, в общем. «Уж не кретин ли он?» – с ужасом подумалось Нэн, но одного взгляда хватило, чтобы отмести отвратительную мысль: парень явно был в своем уме и в полном здравии. И все же…

– Нэн! Нэн! – подбежала с криком Джоузи. – Я посмотрела в зеркало! Мое лицо!.. Ты видела?!

Нэн, снова сглотнув и бросив взгляд на гостя, кивнула.

– Похоже, последнее лекарство сработало. Или ты наконец переросла эту свою болячку.

– Оно… оно посветлело. И уменьшилось!

И правда, густо-лиловое родимое пятно стало меньше и светлее, а кожа вокруг очистилась и засияла. Нэн осторожно тронула сестрину щеку и поцеловала Джоузи в лоб.

– Я так рада.

Парень сидел за столом и снова что-то мычал. Вот же дурачок, беззлобно подумала Нэн.

– Вот, – произнесла она отчетливо, будто обращаясь к идиоту или иностранцу. – Еда. Смотри. Вот так. Кушай.

Тот послушно заглотил протянутую ложку с пирогом и принялся жевать. Нэн вздохнула с облегчением: не хватало еще каждый раз его уговаривать. Вот и ложку вроде сам держит, значит, кормить, как ребенка, не придется.

Раздумывая, налить ли гостю молока, девушка поколебалась, и ей стало стыдно. Нет, скупой она не была – за Максиллами такой черты не водилось, и все их недостатки проистекали как раз из чрезмерной щедрости, – просто удои упали, корова телиться не хочет (у отца с животными вообще не ладится), а детям нужно молоко, не говоря уже о том, что сама Нэн для жарки предпочитает сливочное масло салу… И все-таки негоже перед гостем…

Парень поднес стакан к губам, явно более привычный пить, чем есть, сделал глоток и тут же, закашлявшись, стал отплевываться. От такой невежливости и перевода продукта Нэн пришла в ярость – и только теперь обратила внимание на руки гостя. Кисти крепкие, возможно, чуть длиннее обычных. На каждой – три пальца против большого. Посажены широковато, но никаких следов уродства или ампутации. Просто-напросто парень не десятипалый, а восьмипалый.

Нэн Максилл была добрая душа. Ни разу в жизни она не топила котят, даже мышеловок не ставила. Тут же забыв про свое раздражение, она воскликнула:

– Вот бедняга!

Его непременно следовало оставить, а значит, нужно во что бы то ни стало уговорить отца. В конце концов, правила приличия – вопреки обычаю Максиллов – требуют гостеприимства. А если парень уйдет, Нэн ведь годами будет мучиться от неудовлетворенного любопытства! Гость, в свою очередь, намерений уйти не выказывал, продолжая с интересом рассматривать все и всех вокруг. Его мычание не было ни монотонным, ни надоедливым, а скорее даже приятным. В нем не угадывалось ни одной знакомой мелодии, но Нэн решила попробовать его повторить. Оказалось на удивление непросто: ее голосовые связки для таких звуков были не приспособлены.

Парень, однако, живо заинтересовался и промычал еще что-то. Нэн промычала в ответ, гость замычал радостнее. Какое-то время на кухне Максиллов звучал необычный, неземной дуэт. Наконец Нэн показалось, будто от нее требуют больше, много больше, чем она может дать. В трелях гостя звучали такие едва различимые обертоны, что повторить их не представлялось возможным, и Нэн замолкла. Парень промычал нечто вопросительное и тоже затих.

Малколм Максилл вернулся домой не в духе. Всю зиму и еще месяц с небольшим летом он работал на зятя. Естественное недовольство столь унизительным положением усугублялось намеками скобянщика на «семейную благотворительность», мол, кому в округе Эвартс нужен бывший самогонщик? Максилл с нетерпением ждал того дня, когда продаст ферму (на ней не было никаких обременений, так как в бытность бутлегером Малколм, избегая ненужного внимания, с банками не связывался) и снова сможет работать на себя. Увы, с наступлением Депрессии даже хорошую ферму продать было непросто, а уж восемьдесят акров пустозема – тем более. Не ради выгоды, а скорее чтобы показать маловероятному покупателю потенциал хозяйства, Максилл держал корову, несколько свиней и курятник, каждую весну себе в убыток засаживал кукурузой порядка двадцати акров и нехотя возился с засохшим фруктовым садом, который можно было только пустить на дрова – да и то за вырубку пришлось бы отвалить больше, чем выручишь от продажи.

– Ну и что ты тут забыл? – угрюмо спросил Максилл у парня.

Тот замычал в ответ. Нэн с Джоузи в один голос принялись объяснять, а Джесси с Джанет умоляли: «Папочка, ну, пожалуйста!»

– Ладно, ладно. Пусть поживет пару дней, раз вам так неймется, – нехотя согласился отец. – Только постой нужно отрабатывать. Срубишь старые яблони, что ли. Корову-то доить умеешь? – обратился он к парню. – А, забыл, что ты безмозглый. Ладно, пошли со мной. Поглядим, годишься ты на что-нибудь или нет.

Девочки увязались следом. Нэн несла ведро и вела гостя под локоть. Корову Шерри держали не в загоне, а за забором: в ее распоряжении была вся ферма за исключением кукурузного поля и плохонького огородика. Летом Шерри не загоняли на ночь в хлев, а доили там, где поймают. Корова была наполовину джерсейской, наполовину гернзейской («И наполовину хрен пойми какой», – мрачно добавлял Малколм Максилл) породы. Молоко она давала очень жирное, но уже слишком давно не телилась. Соседские быки плату за осеменение не отрабатывали, при этом деньги их хозяева не возвращали.

Максилл поставил ведро под вымя Шерри.

– Ну, давай, – велел он, – показывай, как ты доишь.

Парень просто стоял, что-то задумчиво мыча себе под нос.

– Вот-те нате, даже доить не умеет.

Максилл с презрением покачал головой, присел на корточки, небрежно провел по болтающимся сосцам, и выдавливаемое молоко с шипением и звоном ударило в ведро.

Своей четырехпалой рукой парень погладил корову по боку. Явно городской малый, но хотя бы от животных не шарахается. Конечно, Шерри не была задиристой или капризной, редко опрокидывала ведра и почти не била хвостом по лицу того, кто ее доит. И все равно нужно было быть смелым (или глупым), чтобы обойти ее с левого бока и коснуться резервуара, из которого Максилл сцеживал вечернее молоко.

Нэн знала, что ее отец не настоящий фермер; настоящий доил бы Шерри уже не более раза в сутки, досуха, поскольку давала она всего три с небольшим литра. Однако Максилл выучил, что корову следует доить дважды в день, – точно так же, как выучил, сколько должно бродить сусло. Химиком он тоже не был. Просто все делал по правилам.