Кордвейнер Смит – Инструментарий человечества (страница 99)
Приговор она прокомментировала так: «Вам принадлежит мое тело, но не моя любовь. Моя любовь принадлежит только мне – и я буду неистово любить вас, пока вы меня убиваете».
Когда солдаты убили Моего-милого-Чарли и тщетно пытались отрубить голову женщины-змеи, пока один из них не додумался заморозить ее до кристаллического состояния, Джоан произнесла: «Неужели мы чужие вам, мы, животные с Земли, которых вы принесли к звездам? Мы делили с вами одно солнце, одно небо, одни океаны. Мы все – с Родины человечества. Откуда вам знать, что мы не сравнялись бы с вами, если бы мы все остались дома? Моим народом были собаки. Они любили вас прежде, чем вы сделали из моей матери существо в форме женщины. Не следует ли мне по-прежнему любить вас? Чудо не в том, что вы сделали из нас людей. Чудо в том, что нам понадобилось столько времени, чтобы это понять. Теперь мы люди, как и вы. Вы раскаетесь в том, как поступите со мной, но помните, что я буду любить и вашу печаль, потому что из нее произрастут великие и хорошие вещи».
«Что такое
И ее ответ был: «Есть земное знание, которого вы еще не обрели вновь. Есть имя безымянного. Есть тайны, скрытые от вас во времени. Сейчас они известны лишь мертвым и нерожденным; я принадлежу и к тем и к другим».
Мы знаем эту сцену – но никогда ее не поймем.
Мы знаем, что думали лорды Фемтиосекс и Лимаоно о своих поступках. Они поддерживали установившийся порядок и записывали эти деяния. Умы людей могут существовать вместе только при условии передачи основных идей. До сих пор никто не нашел способа напрямую записывать телепатию. Можно получить куски, и обрывки, и страшную неразбериху – но ни одной удовлетворительной записи того, что один из великих отправлял другому. Два лорда пытались задокументировать все детали случившегося, чтобы научить беззаботных людей не играть с жизнями недолюдей. Они даже пытались объяснить недолюдям правила и схемы, посредством которых те из животных превратились в старших слуг человека. С учетом шокирующих событий последних часов один глава Инструментария вряд ли справился бы с подобной задачей по отношению к другому; с широкой публикой это было почти невыполнимо. Исход из Желто-коричневого коридора стал полной неожиданностью, хотя госпожа Гороке и застала С’джоан врасплох; мятеж полицейских роботов создал проблемы, которые будут обсуждать по всей галактике. Более того, девочка-собака излагала мысли, имевшие некоторую словесную силу. Если оставить их в форме простых слов без подобающего контекста, они могли повлиять на безрассудные или впечатлительные умы. Плохая идея может распространиться, подобно мутировавшей бактерии. Если она представляет хоть какой-то интерес, то может, перескакивая из ума в ум, охватить полвселенной, прежде чем ее удастся обуздать. Взгляните на разрушительные фантазии и глупые моды, досаждавшие человечеству даже в эпохи высочайшей упорядоченности. Сейчас мы знаем, что разнообразие, гибкость, опасность и щепотка ненависти заставляют любовь и жизнь расцвести, как никогда прежде; мы знаем, что лучше жить с трудностями тринадцати тысяч старых языков, возрожденных из мертвого, древнего прошлого, чем с ледяным, безнадежным совершенством Старого общего языка. Мы знаем много вещей, которых не знали лорды Фемтиосекс и Лимаоно, и прежде чем счесть их глупыми или жестокими, следует вспомнить, что прошли века, прежде чем человечество наконец-то решило проблему недолюдей и определилось с тем, что такое «жизнь» в рамках человеческого общества.
Наконец, у нас есть свидетельства самих лордов. Оба дожили до очень преклонного возраста и к концу жизни испытывали тревогу и раздражение оттого, что эпизод с С’джоан затмил все плохое, не случившееся за время их долгой карьеры – все то, чего им удалось избежать, чтобы защитить планету Фомальгаут III, – и переживали, что их изображают небрежными, жестокими людьми, когда в действительности они такими не были. Если бы они узнали, что история Джоан на Фомальгауте III станет тем, чем является сейчас – одной из величайших романтических историй человечества, наряду с историей К’мелл и госпожи, которая правила «Душой», – они бы ощутили не только разочарование, но и оправданный гнев на непостоянство человечества. Их роли ясны, поскольку они их такими сделали. Лорд Фемтиосекс берет на себя ответственность за идею огня; лорд Лимаоно соглашается, что поддержал это решение. Оба лорда много лет спустя пересмотрели запись сцены и сошлись во мнении, что некие слова или мысли госпожи Арабеллы Андервуд…
Что-то заставило их так поступить.
Но даже освежив память просмотром записей, они не смогли понять, что именно.
Мы пытались при помощи компьютеров каталогизировать каждое слово и интонацию всего суда, но компьютеры тоже не смогли отыскать критический момент.
А госпожа Арабелла… ее никто не допрашивал. Никто не осмелился. Она вернулась на свою родную планету, Старую Северную Австралию, к огромной сокровищнице лекарства сантаклара, и ни одна планета не готова платить по два миллиарда кредитов в день за право прислать следователя для беседы с упрямыми, незамысловатыми, богатыми севстралийскими крестьянами, которые в любом случае не разговаривают с инопланетными чужаками. Севстралийцы берут эту сумму с каждого гостя, прибывшего без их приглашения; и потому мы никогда не узнаем, что сказала или сделала госпожа Арабелла Андервуд после того, как отправилась домой. Севстралийцы заявили, что не желают обсуждать этот вопрос, и если только мы не хотим снова жить по семьдесят лет, нам лучше не злить единственную планету, производящую струн.
Что до госпожи Гороке… бедняжка сошла с ума.
На некоторое время.
Об этом стало известно не сразу, но от нее нельзя было добиться ни слова. Она совершала странные действия, которые, как мы теперь знаем, были частью плана династии лордов Жестокость, что благодаря своему усердию и достоинствам правили Инструментарием более двухсот лет. Но по поводу Джоан ей сказать было нечего.
Таким образом, суд – это сцена, о которой мы знаем все – и не знаем ничего.
Мы думаем, что знаем физические факты жизни С’джоан, которая стала Джоан. Мы знаем о госпоже Панк Ашаш, которая непрерывно нашептывала недолюдям о грядущей справедливости. Нам известна вся жизнь несчастливой Элейн и ее участие в случившемся. Нам известно, что за столетия, прошедшие после первого появления недолюдей, существовало множество укрытий, где нелегальные недолюди использовали свой почти человеческий ум, свою животную хитрость и дар речи, чтобы выжить, даже когда человечество объявляло их ненужными. Желто-коричневый коридор отнюдь не был единственным в своем роде. Нам даже известно, что случилось с Охотником.
Что касается остальных недолюдей – Моего-милого-Чарли, Крошки-крошки, женщины-змеи, Орсона и всех прочих, – у нас есть записи самого суда. Их никто не судил. Солдаты казнили их на месте, как только стало ясно, что их показания не понадобятся. Как свидетели они могли прожить несколько минут или час; как животные они уже были вне закона.
Теперь мы знаем все это – и по-прежнему не знаем ничего. Умирать легко, пусть мы и стремимся это скрыть.
Одна мать протянула своих детей солдату, чтобы тот их убил.
Должно быть, она была крысой по происхождению, потому что детенышей было семеро, и все были очень похожи.
Запись показывает солдата, который готовится стрелять.
Женщина-крыса улыбается ему и поднимает семерых малышей. Они светленькие, в розовых и голубых чепчиках, щечки разрумянились, глазки сияют.
– Положи их на землю, – говорит солдат. – Я убью вас всех. – На записи мы слышим нервную, властную резкость в его голосе. Он добавляет одно слово, будто ему уже кажется, что нужно оправдаться перед этими недолюдьми: – Приказ.
– Не будет иметь значения, если я буду их держать, солдат. Я их мать. Им будет лучше, если они умрут легко рядом со своей матерью. Я люблю тебя, солдат. Я люблю всех людей. Ты мой брат, хоть во мне течет крысиная кровь, а в тебе – человеческая. Давай, убей их, солдат. Я даже не могу навредить тебе. Неужели ты не понимаешь?
Солдат, как мы видим на записи, больше не может этого выносить. Он хватает оружие и сбивает женщину с ног; младенцы падают на землю. Мы видим, как его сапог поднимается и опускается на их головы. Слышим влажные хлопки, с которыми раскалываются маленькие черепа, плач, который резко обрывается. Мы в последний раз видим женщину-крысу. К моменту гибели последнего младенца она снова стоит. Она протягивает ладонь солдату для рукопожатия. Ее лицо покрыто синяками и грязью, по левой щеке сбегает струйка крови. Даже сейчас мы знаем, что она крыса, недочеловек, модифицированное животное, ничто. И даже сейчас, через века, мы чувствуем, что она каким-то образом обогнала нас, что она умирает человеком, исполнившим свое предназначение. Мы знаем, что она победила смерть – в отличие от нас.