Кордвейнер Смит – Инструментарий человечества (страница 136)
В конце концов, Мерсеру удалось проследовать за Б’диккатом до двери хижины. Чтобы совершить это, ему пришлось бороться с суперкондаминовым счастьем. Только воспоминания о былой боли, потрясении и растерянности убедили его, что если не задать Б’диккату вопрос, когда он, Мерсер, счастлив, то в минуту нужды у него не окажется ответа. Сражаясь с удовольствием, он попросил Б’дикката проверить записи и сказать, сколько Мерсер здесь пробыл.
Б’диккат неохотно согласился, но не вышел на улицу. Он говорил с Мерсером через систему общественного оповещения, и его громогласный голос разносился над пустой равниной, так, что розовое стадо говорящих людей слабо шевелилось в своей радости и гадало, что им хочет сообщить друг Б’диккат. Его слова они сочли чрезвычайно мудрыми, хотя и не поняли их, поскольку это был всего лишь период времени, проведенный Мерсером на Шайол:
– В стандартных единицах… восемьдесят четыре года, семь месяцев, три дня, два часа и одиннадцать с половиной минут. Удачи, приятель.
Мерсер отвернулся.
Тайный уголок его сознания, оставшийся здравым, невзирая на счастье и боль, гадал, что заставляло человека-быка сидеть на Шайол? Что делало его счастливым без суперкондамина? Был ли Б’диккат фанатично предан своему долгу – или надеялся однажды вернуться на родную планету, к семейству маленьких коровьих людей, похожих на него самого? Вопреки своему счастью Мерсер всплакнул о загадочной судьбе Б’дикката. Со своей собственной судьбой он смирился.
Он вспомнил, как в последний раз ел – настоящие яйца с настоящей сковородки. Дромозои поддерживали в нем жизнь, но каким образом, он не знал.
Мерсер поплелся обратно к стаду. Госпожа Да, обнаженная на пыльной равнине, приветливо махнула ему рукой и жестом пригласила сесть рядом с ней. Их окружали квадратные мили незанятого пространства, но он оценил доброту ее порыва.
Шли годы – если это были годы. Земля Шайол не менялась.
Иногда до стада людей доносилось слабое бульканье гейзеров; те, кто мог говорить, утверждали, что это дышит капитан Альварез. День сменял ночь, но не было смены ни времен года, ни поколений людей, ни урожаев. Время замерло, и удовольствие настолько переплелось с потрясениями и болью от укусов дромозоев, что слова госпожи Да обрели смутный смысл.
Ее утверждение было надеждой, а не истиной, в которую они могли поверить. Им не хватало мудрости, чтобы следить за движением звезд, обмениваться именами, создавать из личного опыта общее знание. Эти люди не мечтали о бегстве. Они видели старомодные химические ракеты, взлетавшие с поля за хижиной Б’дикката, но не строили планов о том, чтобы спрятаться среди замороженного урожая видоизмененной плоти.
Давным-давно какой-то заключенный, не из числа тех, что находились здесь сейчас, попытался написать письмо. Он писал на камне. Мерсер, как и некоторые другие, прочел это письмо, но никто не знал автора. Да никому и не было до него дела.
Выцарапанное на камне письмо было посланием домой. Первые строки по-прежнему можно было разобрать: «Когда-то, как и ты, в конце дня я выходил в окно и позволял ветрам мягко нести меня к моему жилищу. Когда-то, как и у тебя, у меня была одна голова и две руки с десятью пальцами. Передняя часть моей головы называлась лицом, и с его помощью я мог говорить. Теперь я могу лишь писать – и лишь когда избавляюсь от боли. Когда-то, как и ты, я ел пищу, пил жидкость, обладал именем. Я не помню имени, которым обладал. Ты, кто читает это письмо, ты можешь встать. Я не могу даже этого. Я только жду огней, которые обеспечат меня пищей, молекула за молекулой, а потом извлекут ее. Не думай, что я несу наказание. Это место – не кара. Это нечто иное».
Члены розового стада так и не смогли решить, что значит «нечто иное».
Любопытство в них давным-давно умерло.
Потом настал день маленьких людей.
Это было время – не час и не год, что-то среднее, – когда госпожа Да и Мерсер сидели, онемев от счастья, исполненные суперкондаминовой радости. Им нечего было сказать друг другу: наркотик говорил за них.
Неприятный рев, донесшийся из хижины Б’дикката, заставил их слабо пошевелиться.
Эти двое, вместе с парой других, посмотрели на колонку системы общественного оповещения.
Госпожа Да заставила себя заговорить, хотя это дело было слишком ничтожным для слов.
– Я полагаю, – сказала она, – что когда-то это называли боевой тревогой.
И они погрузились обратно в свое блаженство.
К ним подполз мужчина с двумя рудиментарными головами, росшими рядом с его собственной. Все три головы казались очень счастливыми, и Мерсер решил, что с его стороны очень мило предстать перед ними в столь эксцентричном обличье. В пульсирующем сиянии суперкондамина Мерсер пожалел, что не воспользовался возможностью, когда его разум был ясным, и не спросил, кем был этот мужчина прежде. Тот сам ответил на этот вопрос. Усилием воли заставив веки подняться, он отдал госпоже Да и Мерсеру ленивую пародию на воинскую честь и представился:
– Суздаль, мадам и сэр, бывший капитан крейсера. Объявлена тревога. Хочу доложить, что я… я… я не вполне готов к битве.
И он уснул.
Мягкий, но безапелляционный голос госпожи Да заставил его глаза вновь открыться.
– Капитан, почему здесь объявили тревогу? Зачем вы к нам пришли?
– Вы, мадам, и этот господин с ушами кажетесь достойнейшими представителями нашей группы. Я подумал, у вас будут приказы.
Мерсер огляделся в поисках господина с ушами. Им оказался он сам. Тогда его лицо было почти полностью скрыто порослью новеньких ушек, но он не обращал на них внимания, разве что ожидал, что Б’диккат в должный срок срежет их, и дромозои наградят его чем-то иным.
Доносившийся из хижины шум достиг пронзительной оглушительности.
Многие члены стада зашевелились.
Некоторые открыли глаза, огляделись, пробормотали: «Это шум», – и вернулись к счастливым суперкондаминовым грезам.
Дверь хижины распахнулась.
Б’диккат выбежал наружу
Б’диккат кинулся к ним, безумно огляделся, узнал госпожу Да и Мерсера, подхватил обоих, зажал под мышками и побежал обратно к хижине. Швырнул людей через двойную дверь. Они приземлились с кошмарным грохотом и развеселились от силы удара. Затем соскользнули по наклонному полу в комнату. Несколько секунд спустя появился Б’диккат.
– Вы люди – или были ими, – рявкнул он. – Вы понимаете людей. Я лишь подчиняюсь им. Но этому я подчиняться не стану. Взгляните!
На полу лежали четыре прекрасных человеческих ребенка. Двое младших, судя по всему, были близнецами лет двух. Двое старших – девочкой лет пяти и мальчиком лет семи. У всех были запавшие веки. У всех виднелись тонкие красные линии на висках, а сбритые волосы показывали, как был удален мозг.
Не обращая внимания на опасность дромозоев, Б’диккат стоял рядом с госпожой Да и Мерсером и кричал:
– Вы настоящие люди! Я – всего лишь корова. Я исполняю свой долг. Но это в него не входит. Это
Уцелевшие мудрые уголки разума Мерсера испытали шок и неверие. Было трудно не упустить это чувство, ведь суперкондамин накатывал на сознание подобно гигантскому приливу, заставляя все казаться милым. Передний план разума, напоенный наркотиком, сказал:
– Что ты сделал? – спросила госпожа Да. – Что можем сделать мы?
– Я попытался связаться со спутником. Поняв, о чем я толкую, они отключились. Ведь я не человек. Главный врач велел мне делать свою работу.
– Доктор Вомакт? – спросил Мерсер.
– Вомакт? – удивился Б’диккат. – Он умер сто лет назад от старости. Нет, связь разорвал новый доктор. У меня нет человеческих чувств, но я родился на Земле, и во мне течет земная кровь. У меня есть эмоции. Простые коровьи эмоции!
– Что вы сделали?
Б’диккат поднял глаза к окну. Огромное лицо светилось целеустремленностью, которая, даже без наркотика, вызывавшего у людей любовь к нему, делала его похожим на отца этого мира – ответственного, достойного, бескорыстного.
Он улыбнулся.
– Полагаю, за это меня убьют. Но я включил Галактическую тревогу –
Госпожа Да села на пол и сказала:
– Но это только для новых захватчиков! Это ложная тревога. – Она взяла себя в руки и встала. – Ты можешь прямо сейчас срезать с меня эти штуки на случай, если явятся люди? И добыть мне платье? И у тебя есть что-нибудь против действия суперкондамина?
– Именно этого я и хотел! – воскликнул Б’диккат. – Я не приму этих детей. Вы будете командовать мной.
Прямо там, на полу хижины, он подрезал госпожу Да в соответствии с нормальными людскими пропорциями.
Пары едкого антисептика заполнили комнату. Время от времени задремывавший Мерсер счел все это крайне драматичным и милым. Затем он почувствовал, как Б’диккат подрезает и его тело. Человек-бык открыл длинный-предлинный ящик и убрал туда срезанные образцы; судя по температуре, это был холодильник.
Потом Б’диккат усадил обоих людей у стены.
– Я тут думал, – сказал он. – Для суперкондамина нет антидота. Кому он может понадобиться? Но я могу сделать вам уколы препаратов с моего спасательного катера. Предполагается, что они возвращают человека к жизни, вне зависимости от того, что с ним случилось в открытом космосе.