Кордвейнер Смит – Инструментарий человечества (страница 130)

– Я не люблю стихи, – ответила она.

– Он называется «Она-сделала-это».

К’мелл покраснела до самого выреза своей просторной блузы. С возрастом она заметно поправилась. Управление рестораном этому способствовало.

– Ах, этот стишок, – сказала она. – Он глупый.

– В нем говорится, что ты полюбила гоминида.

– Нет, не полюбила, – возразила она. Ее зеленые глаза, прекрасные, как и прежде, заглянули глубоко в его собственные. Лорду Жестокость стало неуютно. Дело принимало личный оборот. Он предпочитал политические связи; от личных вопросов ему становилось не по себе.

Освещение в комнате изменилось, и кошачьи глаза К’мелл вспыхнули. Теперь она напоминала волшебную девушку с огненными волосами, которую когда-то знал Жестокость.

– Я не была влюблена. Это неправильное слово…

Это был ты, это был ты, это был ты, кричало ее сердце.

– Однако в стишке утверждается, что это был гоминид, – не сдавался Жестокость. – Разве речь не о том Сумеречном принце?

– Кто это такой? – тихо спросила К’мелл, а ее чувства кричали: Милый, неужели ты никогда, никогда не узнаешь?

– Человек-силач.

– Ах, этот. Я о нем забыла.

Жестокость встал из-за стола.

– Ты прожила хорошую жизнь, К’мелл. Ты была гражданином, членом комитета, лидером. Ты хотя бы знаешь, сколько у тебя детей?

– Семьдесят три, – резко ответила она. – Их рождается много, но это вовсе не означает, что мы их не знаем.

Он перестал шутить. Его лицо стало серьезным, голос – нежным.

– Я не хотел тебя обидеть, К’мелл.

Жестокость так и не узнал, что, когда он ушел, она вернулась на кухню и немного поплакала. Именно его она безответно любила с той поры, когда они были соратниками, много лет назад.

Даже после ее смерти – а она дожила до ста трех лет – он продолжал видеть ее в коридорах и шахтах Землепорта. Многие правнучки К’мелл унаследовали ее внешность, а некоторые работали эскорт-девушками, и чрезвычайно успешно.

Они не были полурабами. Они были гражданами (резервного разряда) и имели фотопропуска, удостоверявшие их собственность, их личность и их права. Жестокость был для них крестным отцом; он часто смущался, когда самые чувственные создания во вселенной игриво посылали ему воздушные поцелуи. Он всего лишь стремился к удовлетворению своих политических страстей, а не личных. Он всегда был влюблен, безумно влюблен…

В справедливость.

Наконец его время тоже пришло; он знал, что умирает, и не жалел об этом. Сотни лет назад у него была жена, и он ее любил; их дети стали частью человеческих поколений.

В самом конце он захотел кое-что узнать и воззвал к безымянному (ему самому или его преемнику) глубоко под миром. Он мысленно звал, пока не перешел на крик.

Я помог твоим людям.

«Да», – произнес тишайший из тишайших шепотов в его голове.

Я умираю. Я должен знать. Она любила меня?

«Она прожила жизнь без тебя, вот как сильно она тебя любила. Она отпустила тебя – ради тебя самого, а не ради себя. Она по-настоящему любила тебя. Сильнее смерти. Сильнее жизни. Сильнее времени. Вы всегда будете вместе».

Всегда вместе?

«Да, в человеческой памяти», – произнес голос и умолк.

Жестокость откинулся на подушку и стал ждать конца дня.

Планета Шайол

На лайнере и на переправе отношение к Мерсеру было совершенно разным. На лайнере смотрители отпускали шуточки, когда приносили ему пищу.

– Кричи громко и качественно, – посоветовал стюард с крысиным лицом, – и мы будем знать, что это ты, когда в день рождения Императора будут транслировать звуки возмездия.

Другой стюард, толстяк, провел кончиком влажного красного языка по пухлым лиловым губам и сказал:

– Это очевидно, приятель. Если бы вам все время было больно, вы бы все померли. Должно быть, происходит нечто весьма хорошее – помимо как-его-там. Может, ты превращаешься в женщину. Может, расщепляешься на двух людей. Послушай, браток, если там по правде весело, дай мне знать…

Мерсер не ответил. Ему хватало собственных проблем, чтобы дивиться фантазиям извращенцев.

На переправе все было иначе. Биофармацевтический персонал вел себя умело и отстраненно, быстро избавил Мерсера от наручников. У него забрали всю тюремную одежду и оставили ее на лайнере. Когда он, голый, оказался на переправе, его изучили, словно редкое растение или тело на операционном столе. Клиническая ловкость их прикосновений была почти нежной. Они обращались с ним не как с преступником, а как с образцом.

Мужчины и женщины в медицинских халатах смотрели на него так, будто он уже умер.

Он попробовал что-то сказать. Человек, более пожилой и властный, чем другие, твердо и четко произнес:

– Не пытайтесь говорить. Очень скоро я сам с вами побеседую. Сейчас мы проводим предварительный осмотр, чтобы определить ваше физическое состояние. Пожалуйста, повернитесь.

Мерсер повернулся. Санитар протер ему спину очень сильным антисептиком.

– Будет щипать, – предупредил один из лаборантов, – но не очень сильно и не больно. Мы выясняем прочность различных слоев вашей кожи.

Раздраженный таким обезличенным подходом, Мерсер произнес, как раз в тот момент, когда ощутил резкое пощипывание над шестым поясничным позвонком:

– Вы что, не знаете, кто я такой?

– Разумеется, мы знаем, кто вы, – ответил женский голос. – Все это есть в папке в углу. Главный врач позже обсудит с вами ваше преступление, если вы захотите об этом поговорить. А теперь помолчите. Мы проводим кожный тест, и в ваших интересах, чтобы нам не пришлось его затягивать.

Честность заставила женщину добавить:

– Так мы получим лучшие результаты.

Они не теряли времени даром.

Мерсер искоса разглядывал их. Эти люди ничем не походили на демонов в человеческом обличье в преддверье самого ада. Ничто не свидетельствовало о том, что они находятся на спутнике Шайол, последней и величайшей обители возмездия и позора. Эти люди выглядели так же, как медики из его прежней жизни, до того, как он совершил преступление, которому нет названия.

Они переходили от одной процедуры к другой. Женщина в хирургической маске махнула рукой в сторону белого стола.

– Сюда, пожалуйста.

Никто не говорил Мерсеру «пожалуйста» с тех самых пор, как стража схватила его на границе дворца. Он начал выполнять просьбу женщины, но остановился, увидев в передней части стола наручники с мягкой подбивкой.

– Пожалуйста, побыстрее, – сказала женщина. Два или три других сотрудника обернулись к ним.

Второе «пожалуйста» потрясло Мерсера. Он не мог больше молчать. Это были люди, а он сам снова стал личностью. Чувствуя, как голос срывается на визг, он спросил:

– Скажите, мадам, сейчас начнется наказание?

– Здесь никого не наказывают, – ответила женщина. – Это спутник. Ложитесь на стол. Мы проведем первое укрепление кожи, прежде чем вы побеседуете с главным врачом. Тогда вы сможете рассказать ему о своем преступлении…

– Вы знаете, в чем оно состоит? – спросил он почти с радостью.

– Конечно, нет, – сказала она, – но считается, что все, кто попадает сюда, совершили некое преступление. Кто-то так полагает, иначе они бы здесь не оказались. Большинство хочет поговорить о своих личных преступлениях. Но не мешайте мне. Я дерматолог, а на поверхности Шайол вам понадобятся наилучшие результаты, которых мы можем добиться. Ложитесь на стол. И когда будете готовы к беседе с главным, вам найдется, что с ним обсудить, помимо вашего преступления.

Он подчинился.

Еще один человек в маске, предположительно девушка, взял его руки прохладными, нежными пальцами и вдел в мягкие наручники. С ним никогда не проделывали ничего подобного. Он думал, что знает все допросные машины во всей Империи, но это было ничуть на них не похоже.

Санитарка отошла.

– Все готово, сэр и доктор.

– Что вы предпочитаете? – спросила дерматолог. – Сильную боль или пару часов беспамятства?

– С чего мне предпочесть боль? – удивился Мерсер.