Константин Зарубин – Повести л-ских писателей (страница 5)
Пытался заполнять ваш вопросник по пунктам и без лирических отступлений, одними голыми фактами, но на четвёртом вопросе бросил, чтобы не вводить вас в заблуждение. Голых фактов от этой истории у меня в памяти раз, два и обчёлся. Каждая деталь закутана в сто одёжек без застёжек, и кажется, если начнёшь эту капусту разворачивать слой за слоем, останешься без кочерыжки. Кажется, что никаких объективных фактов у меня в голове давно нет, что они там все расплющены ностальгией, намертво к ней припаяны, и, когда я пытаюсь их отодрать и вытащить наружу, я просто их выдумываю задним числом. Получается стройненько, как в анкете на визу, но в анкетах сам бог велел врать по необходимости, а вам я врать не хочу. Я вам честно хочу помочь. Если эту книгу в принципе можно найти, её надо найти обязательно. Обязательно!
Впрочем, я сгущаю краски. Два факта без обёртки у меня для вас есть. За них даю голову на отсечение. Допускаю, что другие ваши источники правы. Допускаю, что и в Прибалтике действительно выходили какие-то свои таинственные сборники фантастики. Но книга, которую я видел, которую держал в руках и читал, однозначно называлась «Фантастичнi повiстi львiвських письменникiв», то бишь «писателей». В содержании книги, рядом с названием одной повести, было написано: «Авторизований переклад з росiйської». Мне это врезалось в память, потому что я понятия не имел, что такое авторизованный перевод, и у кого-то потом спрашивал, что это значит. Или у матери, или у бабушки, точно не вспомню.
Я, уж вы мне поверьте, знаю, что в интернете нет никаких следов книги с подобным названием. Сам обыскался. Но от своей памяти отказаться не могу. В этом случае – не могу. Потому что если это воспоминание ложное, то я тогда и не знаю, что в моём прошлом не ложное.
«Фантастичнi повiстi львiвських письменникiв» и «авторизований переклад». Это всё. Это худо-бедно информация, а дальше пойдут эмоции, то бишь ностальгические сопли, и автобиография.
Я родился в городе Болграде Одесской области и жил в тех краях до пяти лет, в военном городке 98-й дивизии ВДВ. Мой отец, скатертью ему Царствие Небесное, служил там. Он был высокий, атлетичный, глядел на мир орлиным взором, собирался дослужиться до генерала в кратчайшие сроки. Сам я то времечко золотое почти не запомнил, зато фотографии сохранились. Можно, наверное, порывшись в московских телеархивах, отыскать даже передачу «Служу Советскому Союзу» за май семьдесят третьего, в которой отца показали сколько-то там секунд…
Почему я это рассказываю? Потому что в Киев мы переехали, когда отцовская военная карьера скоропостижно оборвалась на старшем лейтенанте. С темпераментом отцу (и нам всем заодно) не повезло. Взор был орлиный, а нрав реально бычий. Тронешь не за то место, и глаза кровью наливаются. В один прекрасный день набил папа морду капитану, причём набил обстоятельно, до крови и выбитых зубов. Чуть его не посадили, но как-то замяли дело в конце концов. Только уволили из доблестных рядов с убийственной формулировкой в том духе, что этого лучше не подпускать к общественности.
Из военного городка, естественно, пришлось уехать. А куда ехать? Десантировались (папа, мама, я, сестра моя младшая) на голову маминым родителям, то бишь в Киев. В маленькой комнате – бабушка с моей сестрёнкой (дед умер вскоре), в большой комнате – я с родителями. Хорошо хоть дом был новой планировки, кухня девять метров.
Бабушка отца недолюбливала, даже когда он был бравым десантником с отдельной жилплощадью. А после нашего переезда в Киев она с таким ледяным презрением к нему относилась, что удивляюсь до сих пор, как дело до смертоубийства не дошло. Отец люто ненавидел её в ответ, часто психовал, орал. Но мама как-то это всё разруливала. Ох и натерпелась она… И зачем, спрашивается?
Мама в Болграде работала в детсаду и в Киеве нашла себе детсад, с этим проблем не было. А отец несколько работ сменил. Сторожем работал, грузчиком в речном порту, потом ПТУ окончил по ускоренной программе, устроился слесарем в седьмой автопарк. Стал себя считать кондовым пролетарием. Свой конфликт с бабушкой переосмыслил в духе классовой борьбы. Регулярно приходил домой поддатый и заводил патефон про то, как он, работяга, соль земли, опора советской власти, живёт под каблуком у кабинетной крысы. Бабушка кадровиком работала как раз в седьмом автопарке. Этот автопарк был на тот момент чуть ли не самый образцовый в Союзе. Отца туда взяли по бабушкиной протекции. Он, естественно, только сильней её за это ненавидел.
Наша фамильная летопись не имеет отношения к львовским писателям. Но без неё не понять, какую роль книга, которую вы ищете, сыграла в моей жизни, почему она послужила одним из катализаторов превращения, которое со мной случилось в восемьдесят пятом году.
(Стоп! Ещё один голый факт для вашей анкеты: 1985 год. Февраль-май.)
Годам к одиннадцати я твёрдо занял сторону отца в его холодной войне против бабушки. Выражалось это в том, что я целенаправленно ожлобился. Лез из кожи вон, демонстрируя, что я тоже пролетарских кровей, как любимый папа. Представление о том, как себя должен вести подрастающий рабочий класс, у меня при этом было самое снобское. Учись плохо, харкай громко, шляйся с утра до вечера по массиву (это район в Киеве – Комсомольский массив), кури сигареты, у родителей скоммунизженные.
Хотя сам я почти не курил. Потому что настоящий мужик, по заветам отца, должен был спортом заниматься, здоровье крепить. Я с девяти лет в секцию бокса ходил. К восьмому классу буквально все пацаны в нашей компании курили, но я-то был боксёр, у меня была уважительная причина. «Не дышите на Боксёра, у него завтра ответственный поединок». Так пацаны надо мной подшучивали. Но в шуточках слышалось уважение, потому что от меня можно было и по морде схлопотать. Несколько лет подряд, пока не встретил Сашу и её фантастику, это для меня было главным источником гордости – моя репутация человека, который в морду даст, если что не то ляпнешь. Это была высшая стадия мужественности в табели о рангах, которую я перенял у отца.
Теперь вы знаете, что я из себя представлял, когда познакомился с Лесюк Александрой Александровной. С Сашей из физматшколы… Её имя тоже, наверное, факт… Предполагаю, что вы будете её искать. Это дело нехитрое, но я сэкономлю вам пять минут.
Саша в Бостоне живёт уже пятнадцать лет. Когда с ней свяжетесь, пожалуйста, не говорите, что нашли через меня. Если возможно. Очень вас прошу.
Мы познакомились не то чтобы случайно, но, можно сказать, неожиданно. В восьмом классе я окончил вторую четверть ещё хуже, чем обычно, с двойками по геометрии, физике и украинской литературе и с хилыми тройками по всем остальным предметам, кроме труда и физкультуры. У Маргариты Сергеевны, нашей классной руководительницы, лопнуло терпение, и она, что называется, вызвала меня на ковёр вместе с родителями.
Отец, к счастью, не пошёл, пришла только мама. Маргарита посадила нас обоих за парту в кабинете истории, нашем классном кабинете, сама встала перед нами, скрестила по своему обыкновению пальцы и, потрясая этими скрещёнными пальцами, расписала, как я качусь по наклонной дорожке ко всему нехорошему. Продолжила в том духе, что школа очень гордится моими успехами на ринге (а я как раз третье место занял в своём весе на республиканских соревнованиях среди юниоров) и видит в моём лице восходящую звезду советского спорта, и все относятся ко мне с пониманием и стараются подтянуть, где подтягивается, но надо ж когда-нибудь и совесть иметь. Потому что если совесть так и не появится, то нянчиться со мной никто не будет – выпустят меня из восьмого класса со справкой.
Эта речь на меня впечатления не произвела, меня в школе уже не первый год стращали таким образом, а потом всё равно махали рукой и ставили тройки. Но маму выступление Маргариты довело до слёз. Каковые слёзы она, однако, быстро вытерла и там же, при Маргарите, впервые сказала мне прямым текстом всё, что думает о пролетарском самосознании отца и его влиянии на мои жизненные ориентиры.
Как начала мама говорить, так и не смогла остановиться. И выяснилось, что у отца припрятан неслабый фамильный скелет в шкафу. Я никогда не видел папиных родителей и думал, что они умерли до моего рождения. У нас в семье о них попросту не говорили, если не считать неясных отцовских намёков, из которых вытекало, что бабушка с дедушкой, суровые люди труда, ушли трагически рано, надорвавшись на стройках коммунизма.