Константин Зарубин – Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа. Альтернативно-историческая проза (страница 13)
Никто, конечно, и не думал затыкаться.
Новый 1905 год начался многообещающе для замысла Фёдора. Уже третьего января, в понедельник, Савелий узнал, явившись на работу, что по всему заводу объявлена стачка. Все говорили о каких-то требованиях к дирекции. В возмущённой толпе у заводской конторы мелькал Фёдор, совавший рабочим листки бумаги.
Невероятно обрадованный таким поворотом событий, Савелий отправился прямо в «Екатерингофский» и напился до полного беспамятства. Стачка не прекращалась всю неделю. В субботу утром Савелий почувствовал, что если выпьет хотя бы ещё один шкалик, то в это же мгновение отдаст Богу душу. Весь день он провалялся на койке, одним глазом следя за тем, как его дочери играют с разряженными в пух и прах куклами, которые Фёдор принёс в какой-то из дней минувшей недели. Маруся шила штаны для прадеда Михаила и пела польские народные песни. Прадед Михаил катался с горки в Екатерингофском парке. Фёдор отсутствовал.
— Слышь, любезный мой супруг, образина твоя кабачная, чё Федька говорит? – где-то под вечер обратилась к Савелию Маруся.
— Чё?
— Гулянье завтра будто будет, во всем городе. Царь у дворца народ потчует.
— Брешет Федька. Дождёсси ты с царя угощенья, — скептически просипел Савелий. – Разевай рот ширше.
Два месяца на Путиловском заводе умерили его верноподданнические чувства.
— Да ведь и бабы говорят.
— А бабы чё, брехать не умеют?
Однако утром Фёдор действительно разбудил Савелия и яркими красками описал намечающееся всенародное веселье. Савелий нехотя встал, съел тарелку каши, празднично оделся и вопросительно посмотрел на Марусю.
— А ты чой-эт нейдёшь?
Маруся самодовольно ухмыльнулась и показала Савелию красивый лист бумаги с цветами и печатями.
— А в меня своё веселье, да получше вашего. Приглашенье от директоровой жены. «Воскресный праздник для жён наших дорогих тружеников», — гордо зачитала она вслух. – Федька вон с утрева принёс.
Савелий покачал головой.
— А малЕц где?
— Кто ж его знает? По лёду небось опять где носится.
С улицы стало доноситься мощное многоголосое пение. Услышав его, Фёдор нервно сказал «начинается» и потянул Савелия из дома. Пройдя кривой переулок, они вышли на Петергофское шоссе. По шоссе в сторону Нарвских ворот двигалась огромная толпа. Со обеих сторон в неё вливались новые люди. Многие несли иконы, хоругви, зажжённые лампады и портреты Николая II с царицей Александрой. Многие пели; многие оживлённо переговаривались.
Когда колонна поравнялась с ними, Фёдор и Савелий присоединились к идущим.
Справа от Савелия шёл пожилой рабочий с широким давним шрамом поперёк левой щеки. Он нёс перед собой большую икону …ской Божьей Матери в тяжёлой золочёной раме, явно тяготясь её весом.
— Брось ты верижаться, батя, — сочувственно сказал ему Савелий. – Далече ты эдак не уйдёшь. Давай её сюды.
Мужик поупирался, но в конце концов передал икону Савелию. Получив в руки сакральный объект, Савелий тут же ощутил свою тесную причастность к происходящему и, даже не пытаясь подстроиться под остальных, фальшиво затянул: «Пааамилуй, Гооосподи, люди твояаааа».
Фёдор тоже пытался петь. Но не мог справиться с нервной дрожью в голосе.
Перед Нарвскими воротами пение в передних рядах внезапно стихло. На площади вооружённой цепью стояли солдаты. Савелий, увлечённый пением и прикрывший от удовольствия глаза, заметил их всего за несколько секунд до первого залпа. Баба с ребёнком, шедшая впереди, вскрикнула и стала валиться на Савелия, выронив ребёнка из рук. Старик со шрамом рухнул на колени и начал медленно клониться вперёд.
Раздался второй залп. За ним третий. Икона в руках Савелия бешено дёрнулась. Савелий почувствовал короткое острое жжение в левом боку. Он бросил икону и, схватив Фёдора за ворот, рванулся влево и чуть назад, в сторону ближайшего дома. К его изумлению, Фёдор упирался и что-то истошно кричал. Раздался четвёртый залп. Слова Фёдора тонули в море воплей и стонов.
Их толкали со всех сторон. Раздался пятый залп. Фёдор перестал сопротивляться, и Савелий снова потащил его прочь с площади. Только забежав во двор, он понял, что ноги Фёдора бессильно волочатся по земле. Стройные залпы сменились беспорядочным треском одиночных выстрелов. Поток людей, пытавшихся укрыться в том же дворе, сбил Савелия с ног. Кто-то протоптался по нему, расцарапав сапогом ухо, но ему удалось подняться. Он потащил Фёдора вдоль стены дома.
Выстрелы зазвучали отчётливей и ближе. Солдаты получили приказ преследовать убегающих.
Недалеко от берега Екатерингофки Савелий почувствовал, что не может больше сделать ни шагу. Он отпустил Фёдора. Тот мешком рухнул в снег. Савелий упал рядом. Отдышавшись, он поел немного снега, поднялся на колени и потрогал свой левый бок. Пуля всего лишь продырявила одежду и содрала кожу. Савелий пожевал ещё снега и склонился над Фёдором.
— Федьк, — прохрипел он. – А Федьк? Ты живой ишшо? Федьк?
Фёдор был мёртв. Савелий перевернул его на живот и несколько минут смотрел на покрасневший снег. Ему всё не удавалось отдышаться до конца.
4. 1905 – 1925, ОСТАТОК ЖИЗНИ САВЕЛИЯ
На этом я завершаю свой рассказ, ибо со смертью Фёдора всё необыкновенное в жизни Савелия закончилось. Доставив труп Фёдора в ближайшую покойницкую и не испытывая ни малейшего желания строить баррикады, а тем более сражаться на них, Савелий вернулся домой. Маруся, которую Фёдор уберёг от народного гулянья фальшивым приглашением, чуть не сошла с ума от радости, увидев живого мужа.
Вскоре Кутузовым пришлось уплотниться, поделив комнату ещё с одной семьёй. Следующей осенью их младшая девочка умерла от чахотки.
Старшая девочка, Ольга, выросла и вышла замуж за рабочего Российско-американской резиновой мануфактуры Григория Вяткина, который оказался опасным психопатом и, к большому облегчению окружающих, накануне Февральской революции утонул в Обводном канале. После его смерти Ольга уехала из Петрограда в Чудово. Там она повторно вышла замуж и дожила до начала семидесятых годов, то есть умерла от старости.
Сам Савелий умер в возрасте пятидесяти шести лет, отравившись машинным спиртом. Можно ли квалифицировать его смерть как мученическую – вопрос сложный. После его смерти Маруся и прадед Михаил, к тому времени уже женатый на нашей прабабке и породивший нашу бабушку, переехали в Волышово. Потом они тоже умерли, каждый в своё время, но не от старости.
Хотелось бы, конечно, сказать пару слов о дальнейшей судьбе и окончании жизненного пути других героев этой истории: священника Георгия Гапона, императора Николая Романова, РСДРП(б) и русской интеллигенции. Но уважаемый читатель, несомненно, знает это и без меня.
Кёнигсберг дуз пуа
В этой истории будет много событий, сомнительных и разных.
Будет трагедия. Будет комедия. Будут привычные компромиссы между ними. Будут мужчины и женщины, на первых порах случайные, затем влиятельные и даже любимые. Проплывёт Балтийский флот, пролетят истребители шведского производства. Прошумят фанаты «Евровидения». Сделают своё сероватое дело журналисты и бойцы невидимого фронта. Не обойтись без истории и философии; никуда не деться от любви и лёгких наркотиков в самых чудесных злачных местах. Будет подтаявшая Москва 57-го. Будут верхние этажи кёнигсбергских небоскрёбов. Будут слёзы облегчения.
Только начну я всё же с российско-латвийской границы и колонны автомобилей длиной в три километра, которая хочет её переехать.
Темнеет.
Из депрессивной облачности льётся холодный дождик. Мелкорозничная торговля сутулится в целлофановых накидках, угрюмо ползая от машины к машине. На исходе третьего километра – вокруг тех, у кого всё ещё впереди, – суетится долговязый парень в красно-белой куртке с эмблемой «Кока-колы». Он продаёт фальшивые ваучеры в латвийские гостиницы.
На другом (праздничном) конце очереди, в голубой тойоте, главный полугерой Митя нервно обмахивается пластиковой папкой со своим фальшивым ваучером. Он готовится к выходу.
В потёках на ветровом стекле уже десять часов тридцать шесть минут преломляется рейндж-ровер.
— Давай ещё раз проговорю. Рига. Гостиница «Ханза Хотель».
— Ну.
— Шесть дней.
— Ну.
— К визам финским точно не придерутся?
— Наши – нет. Стопудово. Я тебе говорю: все три раза так в Кёниг ездил.
— Вот сам бы и объяснял…
— Ты водила, а не я. И папка у тебя с бумажками. Не можешь – давай сюда. Сам всё скажу. Там говорить-то нечего…
Главный полугерой Митя хлопает папкой по коленям. Невольно прикрывает её обеими руками.
— Ладно. Не надо. Сам скажу, – бурчит он.
Впереди хлопают двери. Рейндж-ровер срывается с места, ныряет под крышу таможенного пункта, выныривает на той стороне и пропадает за шеренгой безжизненных грузовиков и микроавтобусов. Вместе с ним из Митиного поля зрения наконец убирается огромный плюшевый заяц с печальной мордой, расплющенной об заднее стекло.
Митя хватается за ключ. Шевелит ногой. Тойота проезжает несколько метров и занимает место рейндж-ровера.
— Ну чё, пошли. – Второстепенный полугерой Гена нахлобучивает на голову капюшон и вылезает из машины.
Засунув папку под куртку и запахнувшись, Митя вылезает вслед.
Внутри таможенного пункта горит неоновый свет. Стоят будки паспортного контроля. Они блистают свежим стеклом и объяснениями на четырёх языках; к ним ведут дорожки с подсвеченными стрелками; там включены компьютеры с плоскими мониторами; туда посажены равнодушные женщины в форме.