Константин Зарубин – Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа. Альтернативно-историческая проза (страница 15)
Он попробовал смотреть на продавщицу с вызовом.
Продавщица задвинула кассу.
— Можно поменять рубли на рубли, – сказала она с бесстрастным литовским акцентом. – Хороший курс.
У неё были большие красные руки, большое багровое лицо и гигантская взбитая причёска.
— Ааа… — порозовел Митя.
Повинуясь уколу иррациональной вины, он поменял четыре российские тысячи, отложенные на обратную дорогу. Помимо двух кантов, ему достались пятеро леоновых, двое гофманов и одна светличная с причёской из «Бриллиантовой руки».
— Всё равно не догоняю чего-то, – признался он уже на улице. – Нафига она спросила, какие мы русские?
— Нафига, нафига… На говна пирога, – огрызнулся Гена. – Не знаю. Может, для западных у неё курс лучше. Чёття ваще вдруг на патриотизм развезло?
Тут, совершенно неожиданно для самого себя, Митя взял и разорался.
— Да достало уже твоё «Кёниг то, Кёниг сё, Кёниг хуё-моё»! Ты куда хочешь, а я из Пскова, понял? Из России, понял? А не из этого – из блядюшника твоего обдолбанного! Противно ну просто, блядь…
Гена прищурился. Хихикнул, коротко и снисходительно.
— Чё ж ты туда едешь? В блядюшник обдолбанный? Сидел бы себе в Пскове…
— Да щас я… – Митя решительно взмахнул пакетом с продуктами.
Однако в следующее мгновение угас.
— Да если б не ты и не «Евровидение» твоё сраное… – буркнул он неубедительно.
— Ага. Конечно.
И оба пошли к машине.
Остаток пути до Панемуне проехали в мире и согласии.
В Панемуне повторно встали в очередь.
Подолгу стоять, впрочем, не пришлось: колонны легковушек и автобусов двигались вперёд относительно резво. Только фуры еле-еле ползли по своей полосе. Их водители, измочаленные ожиданием, курили и смотрели в асфальт.
— Штамп или вкладыш? – спросил литовский пограничник, сличая бритую фотографию в Митином паспорте с обросшим оригиналом.
— Вкладыш.
Пограничник потянулся влево. Замер. Потом резко повернулся на сто восемьдесят градусов и вытащил из металлического шкафчика свежую пачку вкладышей, крест-накрест перехваченную аквамариновой полоской с цифрами и парой литовских слов.
— Обратно здесь будете ехать?
— Да.
Через двадцать пять секунд Митя получил свой вкладыш, пропущенный через принтер и шлёпнутый ярко-оранжевой печатью. Бумага на ощупь напоминала новенькую банкноту. По краям бежал орнамент из якорей, подзорных труб и чего-то не совсем понятного («Это типа секстант такой», — объяснил потом Гена). Официальное наименование вкладыша – «Приложение к дорожному документу» – было напечатано мелким псевдоготическим шрифтом и продублировано на четырёх языках, совсем уж микроскопическими буковками. Остальной текст был столь же мелок и пятиязычен. Без перевода обошлась только одна надпись на оборотной стороне: «Утверждено распоряжением министра туризма и транспорта РЗР от 16.01.2004».
Четвёртый язык поставил Митю в тупик.
— Последний английский, второй немецкий… Этот – польский, что ль? «Уууувкладка до подроз…» А это какой? «Би-ла-га…» Предпоследний который?
— Шведский, – ответил Гена тоном эксперта. – Ты давай лучше это – поехали уже.
Митя сунул вкладыш под стекло. Тойота тронулась, въехала на мост и покатилась через Неман в сторону калининградской заставы.
— А чего шведский? Немецкий – понятно. Польский – понятно. Английский типа международный. Типа для всех. Шведский-то с какого праздника?
— Один из государственных языков. Чтоб шведам приятно было. Чтоб они отстёгивали там. Поддерживали. Для привлечения инвестиций, короче. У них даже фишка была пиарная по этому поводу. «Шведский язык – язык Балтики» и так далее. Типа, если Кёниг – столица Балтики, как же там без шведского? – Гена потряс головой, словно изумляясь неразумности человеческого рода. – Но много им с этого не капает. Шведам же что героин, что конопля – один хрен. Ужас ужасный. А в Стокгольме молодёжь на паромы стадами грузится – в Кёниг травку курить. Какие тут шведские инвестиции?
— Понятно… — Перед мысленным взором Мити проплыл светлый образ парома, набитого обкуренной шведской молодёжью. – Погоди, если у них столько государственных языков на вкладыше. Чего на деньгах тогда русский только?
Гена не знал ответа на этот вопрос и слегка вышел из себя.
— Откуда я знаю! Я не справочное… Щас в Тильзит приедем, купишь себе учебник новейшей истории. Просветишься.
— Чё ты дёрганый такой?
— Да я не дёрганый! Я просто уже…
— То-то я и вижу.
Тойота пристроилась в очередной хвост — совсем коротенький, машин из десяти. Из хвоста было хорошо видно, как над заставой трепыхается красно-голубой флаг с узкой янтарной полоской посередине.
Ветер дул порывисто и сильно, но небо было чистое. Депрессивная облачность, омрачавшая Прибалтику, рассосалась ещё над Ригой, пока Митя зачарованно смотрел в рот Наде Олеховской.
На калининградскую пограничницу Митя и Гена пялились сообща. Из-под её фуражки, в которой, как в Надиной сумке, было что-то от Первой мировой, продуманно выбивались натуральные золотистые волосы. Бежевая форма сидела как влитая. Ремень портупеи, протянутый по диагонали от плеча до пояса, заметно преломлялся на груди.
— Здравствуйте. Ваши паспорта и вкладыши, пожалуйста, – сказала пограничница с польским акцентом.
Митя протянул ей всё, что мог.
— Цель вашей поездки?
— Туризм.
— Посещение конкурса «Евровидение»! – дополнил Гена.
Его так накренило, что голова почти лежала у Мити на животе.
Пограничница отцепила от ремня печать и проштемпелевала оба вкладыша, ловко открывая и тасуя паспорта одной рукой.
— Добро пожаловать в Кёнигсберг. – Она вернула паспорта, и с её лица исчезло служебное выражение. – Я голосовала бы за Россию в этом году. Если она не вышла бы из конкурса. Хорошая песня.
— Спасибо! – воскликнул Гена. – Мы тоже в прошлом году за Кёнигсберг голосовали!
Митя ничего не сказал. Выруливая из зоны таможенного досмотра, он, как обычно, хотел от всего откреститься, т.е. громко напомнить Гене, что лично он, Митя, в прошлом году никакого «Евровидения» не смотрел. И не собирается смотреть в этом. И вообще никогда. Потому что ему вообще непонятно, как такое говно можно смотреть. Музыки полный ноль, собирался сказать Митя. То есть даже в минусе вообще музыка – одни сиськи, жопы и пидоры. На что Гена, как обычно, спросил бы: а сиськи-то с жопами чем тебе не нравятся? На что Митя, как всегда, сказал бы, что лучше включит нормальную музыку, а порнухи завались в интернете, без всяких ведущих и смс-голосований, и в этом русле они продолжали бы минут пять-шесть.
Если бы не помешал Тильзит.
Гена сразу же взвыл, что ничего интересного. Что времени мало и надо ехать дальше. Но это не помогло. Митя закатил машину в парковочное подземелье огромного развлекательного центра и заплатил за четыре часа.
Нет, в самом развлекательном центре не было ничего особенного. Всё особенное стояло, высилось, ходило и происходило снаружи. Причём не только на улице Победы, которая ослепила Митю сразу же после границы, но везде.
Жуть как подмывает списать у Гоголя переживания кузнеца Вакулы на Невском проспекте. Жаль, что время не то, и Митя не тот, да впереди ещё и сам Кёнигсберг, который, ясное дело, не только такой, как в испепеляющих репортажах на Первом канале, но раз в двадцать объёмней, во всех измерениях и смыслах, и как к нему подступиться, какими ужимками описать – это большой вопрос.
Если сказать, что в Тильзите из каждой дыры разом стучала и звенела вся мировая попса, как потом говорить про Кёнигсберг? Если конопляный воздух на улице Мамина-Сибиряка назвать ядрёным, как две амстердамские Вармусстрат с примесью свежих блинов и укропа, с чем потом сравнивать Каштановую аллею и прилегающий к ней район? Чему уподобить остров Канта? Что, в конце концов, сказать про тильзитские янтарные лавки, салоны, бутики, подвалы, галереи, супермаркеты, чтобы потом, в Кёнигсберге, не докатиться до самых пошлых гипербол из глянцевых брошюр, одобренных министром туризма и транспорта? И чуть не забыл: тильзитские бордели – псевдобарочные, псевдовосточные, стеклянно-хромовые, с гигантскими «M», «W» и «B» на крышах, окольцованные социальной рекламой и машинами из каждого государства в радиусе двух тысяч километров, – как их живописать да не исписаться до срока?
Про вальяжную, распаренную, понаехавшую толпу на улице лучше и вовсе не заикаться. Иначе скоро придётся выстукивать: «Уличное столпотворение в Кёнигсберге было совсем, как в Тильзите, только поплотней, повальяжней и помеждународней».
А стало быть, перепрыгнем всё это и приземлимся прямо в пахучей кофейне, от стойки которой Гена потащил Митю буквально за руку.
— Ты чё, сдурел? Отпусти.
— Это я сдурел?! – Гена отпустил Митин рукав и постучал себя пальцем по лбу. – Я?! Это не я жопой думаю. Это ты философ. Типа штакет забить и за руль? Чтоб ехать веселей было?
— А чё ты меня опекаешь? Я сто раз машину водил после косяка.
— Ты этот косяк и не видел-то сто раз. Ты его и десять раз не видел.
— Ты за мной считал ходил? – скривился Митя. – Я те говорю: в Печоры с Фёдором удолбанные ездили в прошлом году. Как на зелёный. И никто не разбился.
Гена закатил глаза, изображая отчаяние.
— Да мне-то, бился ты или не бился? Мы с тобой не в Печоры едем. Нас если гаишники местные остановят, а от тебя травой шмонит, – ты в курсе, сколько платить придётся?