Константин Зарубин – Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа. Альтернативно-историческая проза (страница 11)

Изложив на тридцати страницах теоретическую часть, Фёдор далее отождествлял Савелия со Спасителем Устином, себя – с апостолом-грешником, а Марусю – с прародительницей Нового Рода Людского, более качественного, каковой род, главным образом, и будет населять Тысячелетнее Царство. После этого Фёдор излагал историю своего знакомства с семейством Спасителя. В его рассказе фигурировали разверзшиеся небеса, белые голУбки, неопалимые рябины и златое сияние вокруг головы Савелия.

Фёдор продолжал излагать и дальше, но Маруся была уже не в силах читать. Не выпуская тетрадь из рук, она вышла из избы и монументально встала на крыльце. Вечерело. Шёл лёгкий декабрьский снег. Инквизиторский запал распирал Марусю. Она окинула взглядом улицу и решила как минимум немедленно пойти на завод. Ей не терпелось ткнуть Фёдора носом в сатанинскую тетрадь и призвать ближайших добрых людей на расправу.

Как только Маруся сошла с крыльца, из-за угла соседнего дома показалась нестройная оживлённая процессия. В голове процессии двое мужиков рабочего вида тащили носилки для переноски глины. На носилках болтало головой и ногами кое-как уложенное тело, припорошенное снегом.

Через минуту процессия поравнялась с Марусей. Носилки опустили на снег. Кое-как уложенное тело всё ещё принадлежало Фёдору, но выглядело плачевно. От крови и мороза волосы на голове превратились в бесформенные чёрные сосульки. Правая сторона лица была ободрана. Пальцы правой руки выглядели сплошной тёмно-красной лепёшкой, а сама рука была ненормально вывернута. Всю одежду покрывала подмёрзшая глина.

— С печи навернувши, — пояснил один из носильщиков, бесстрастно разглядывая Фёдора. – Она, вишь, зараза, дымить стала, дак он полез наверх дыру искать. А там оно, понятно, дыму-то больше всего. Угорел, значит, да и сверзился вместе с лестницей. Сперва башку расшибил об стену, потом так вот по стенке в замес и сполз. Ну да чё там, всяко бывает. Дохтор сказал, помрёт быстро, мучаться не будет.

— Дурак твой дохтор! – рявкнула Маруся. – Волоките в избу.

Мужики послушно занесли Фёдора в избу, уложили его на кровать и стали мяться в дверях.

— Пока поправляться не начнёт, водки не дам, — сказала Маруся.

Мужики помялись ещё с минуту и ушли, возмущённо гудя. Маруся проводила их взглядом. Затем она перевела взгляд на тетрадь, которую всё ещё держала в руках. Поколебавшись, она вздохнула, подошла к печи, отодвинула заслонку, бросила тетрадь на красно-оранжевые угли и села кормить грудью прадеда Михаила.

3. ФЁДОР, АПОСТОЛ САВЕЛИЯ

К утру следующего дня Фёдор, с великой осторожностью раздетый и немного отмытый, пришёл в сознание.

— Прости мя, Господи, — зашептал он, как только сумел приоткрыть один глаз и разглядеть в полумраке дремавшего на скамье Савелия. – Худой я тебе хранитель… Гнать меня нужно было, яко пса шелудивого… Помру вот теперь, какой с меня прок…

— Не помрёшь, — отрезала Маруся и ласково приказала ему заткнуться.

Ещё через день она, после некоторых колебаний, вымыла и коротко остригла волосы Фёдора. Тот жалобно поскуливал, но остался вполне жив. По окончании этой процедуры Маруся послала Савелия за доктором.

Доктор попахивал сивухой и луком. В то же время он имел на носу пенсне и выглядел, как безбожно раздобревший портрет Чехова. Доктор подверг повторному обследованию стриженый череп Фёдора, сказал «ага» и заявил, что пациент наверняка будет жить, потому что все смертельные дыры в его голове, зафиксированные при первом обследовании, престраннейшим образом затянулись, а местами даже начали зарастать волосяным покровом. После этого заявления он наскоро вправил Фёдору вывихнутую руку и, удовлетворившись скромным полтинником, грузно вышел.

— Дыры, как же! – скептически буркнул Савелий. – Слышь, Марусь, чего говорю. Мужики-то сказывают, Илья Афанасич етот в дупеля был, когда Федька с печи грымнулся. Подходит сперва, значит, и говорит: эва, прости Господи, мужику бОшку оторвало. Мужики ему давай разъяснять: ето он в глины весь, в замес попал, одна башка, стало быть, чистая – выделяется. Вот те и исследованье. Дыры в голове! заросли! волосам покрывши! Сказал бы ишшо: вот были в вашего Федьки роги как в чёрта, да только, видать, теперь престраннейшим образом отвалилися.

Маруся промолчала. Здравый смысл подталкивал её признать истинность такого рационального объяснения. Но из суеверных потёмок на дне сознания лезли еретические сомнения.

У самого Фёдора никаких сомнений не было. Сначала он трогательно расплакался, потом поблагодарил Савелия и Марусю за чудесное исцеление, а после заснул с просветлённой улыбкой на ободранном лице.

К Рождеству Фёдор полностью оклемался. Он вернулся на работу и переместился обратно в кладовку. В кладовке стояли крещенские морозы. Несмотря на продолжительные уговоры со стороны Савелия и Маруси, Фёдор согласился лишь на то, чтобы перед сном заходить в избу и четверть часа греться на скамье у печи. О пропаже тетради он не обмолвился ни единым словом, и Маруся никак не могла решить, заметил ли он вообще, что его откровения бесследно исчезли. Первое время она почти каждодневно тайком заглядывала в кладовку, но новой тетради Фёдор так и не завёл, хотя вечерние молитвы бормотал всё так же регулярно и истово.

— Федька-то бросил в тетрадке своей писать, — со значением сказала Маруся Савелию.

— Ясно дело, — не удивился Савелий. – Чем ему теперь писать-то? В его ж три пальцА на правой руки еле загибаются. А чё он там писал?

Маруся махнула рукой.

— Так, — небрежно сказала она. – Всяку ерунду.

— А, — с пониманием сказал Савелий.

На этом тема аномальной религиозности Фёдора была закрыта. На людях он никогда не называл Савелия Господом и Спасителем. В приватной же обстановке Савелий воспринимал оба обращения уже не иначе как безадресные междометия.

Маруся вскоре начала брать на дом стирку и тоже потеряла интерес к чистоте веры.

Долго ли коротко ли, сейчас трудно сказать, но прошло девять лет, и наступил 1904 год. Немало интересного произошло за это время в России и в мире, и ещё больше неинтересного, и уж совсем много случилось всяких мерзостей и гадостей, ибо повсюду процветали эксплуатация, дискриминация, этническая нетерпимость, имперское мышление и борьба за передел колониальных владений. Слова, заканчивающиеся на «ция» стали раздаваться в Луге буквально с каждой второй веранды. Несмотря на это, цийный промысел зачах. О том, что думает народ, постоянно писали в газетах, причём журналисты самого разного толка, так что можно было запросто отыскать в печатном виде народное мнение на любой вкус. Кирпично-гончарное производство в Луге также переживало не лучшие времена. Ещё в 1902, не дожидаясь, пока его уволят, Фёдор ушёл с завода. Желая упрочить собственное положение и, следовательно, благосостояние семьи Кутузовых, он приобрёл себе ещё один фальшивый паспорт (более высокого качества), купил с рук поношенный, но вполне прочный выходной костюм, наловчился писать левой рукой и устроился перлюстратором в Чёрный кабинет при Лужском городском почтамте.

Новая должность сильно впечатляла Фёдора. Согласно полученным директивам, он почти не вскрывал письма лужских обывателей, сосредоточивая всё внимание на корреспонденции столичных дачников и деятелей местного рабочего движения. Последние, поднаторев в конспирации, писали всё больше о погоде и неурожае свёклы, а настоящие революционные послания отправляли с оказией, которой обычно был агент охранки, тщательно снимавший с каждого послания копию для соответствующих инстанций в самом Петербурге. Зато дачники подходили к написанию писем настолько либерально, словно все поголовно выросли не в Российской Империи, а в Американских Штатах. После вступительных пассажей о прекрасной русской природе и прелестнице Елизавете Николавне из дачи напротив каждый второй принимался на чём свет стоит хаять правительство и хвалить методично истреблявших его эсеров. Каждый третий писал: «Самодержавный строй есть постыдный анахронизм». Каждый пятый спрашивал, как там у нас в Петербурге, не началась ли ещё революция. Обсуждались также Толстой и международные новости.

Фёдор читал, делал выписки, вкладывал письма обратно в конверты, составлял рапорты и на пути со службы навещал Савелия.

— Последние дни грядут, Господи, — печально шептал Фёдор Савелию.

— До чего ж ты, Федька, страху наводить горазд. Поживём ишшо, — зевал Савелий и шугал свиней, подобравшихся слишком близко к дверям церкви.

Савелий все девять лет продолжал исполнять обязанности сторожа-истопника и пользовался среди прихожан не меньшим уважением, чем сами батюшки. Ему уже стукнуло тридцать пять; он отрастил небольшое брюшко и поддерживал в идеальном порядке свою патриархальную бороду. Он был бескомпромиссно доволен жизнью.

Понурый Фёдор шёл домой, где Маруся подтирала зад третьей по счёту младшей сестрёнке прадеда Михаила. Первой сестрёнке уже исполнилось семь. Вторая умерла во младенчестве, к лёгкому огорчению родителей и великому горю Фёдора.

— Последние дни грядут, матушка, — говорил Фёдор, входя в избу и скорбно наблюдая подтирание зада.

— Опять ты шарманку свою завёл, — не оборачиваясь, говорила Маруся. – Как там дачники наши? Смутьянствуют всё? Щи в чугунке на плиты.