Константин Волков – Из блокады (страница 38)

— Что ещё за Партизан такой?

— На тебя похож. Бородатый и главный. А ещё он всё про лес знает.

— Про лес, говоришь, знает? — переспросил дядя Дима. — Интересно! Ты, это, не врёшь? Нет, враньё я чую… Мои ребятки за край леса ходили, разведывали, что там. Плохо там, деревьев нет, а под небом сейчас опасно… солнце злое, от него искры в глазах. Бывает такая штука, называется, это, радиация. Слышал? По-моему, там она самая и есть, потому что после неё у ребят тело зудит.

Ишь ты, тело у них от радиации зудит. Я спросил:

— Если знаете про радиацию, зачем тогда в Паучий лес меня затащили?

— Паучий лес это что?

— Ну, это… где чёрные деревья и паутина.

А-а-а, это не пауки, а бабочки. Вернее, гусеницы. Беда для леса… нет, там с края плохо, а если знаешь, где ходить, то можно… Пока лес думал, как с этой напастью справиться, радиация не пускала тех бабочек дальше — тоже, видишь, польза от неё вышла.

Ну, и ладно, пауки, бабочки, какая разница? Важно, что не схватил я лишнюю дозу, с детства этого боюсь. А потом я решил, что, пока дядя Дима нормально со мной разговаривает, нужно наглеть до конца. Настроение у вождя может и поменяться. Я сказал:

— Ну, отпустишь меня? Пожалуй, мне пора домой.

— Ты, это, не торопись, — осадил меня дядя Дима. — Я же говорю, думать буду. Пока отдыхай, а мясо ешь, не стесняйся. Летом еды много, всем хватает.

Есть мне, что-то, расхотелось: блюду не помешало бы немного соли, можно, на худой конец, добавить лук или чеснок, опять же, перчик не был бы лишним. Но, похоже, приправы здесь не в чести. Съев несколько кусков, я понял — больше не хочу. Голод может сделать вкусным и пресное мясо, но стоит немного набить живот, и такая пища перестаёт радовать, тем более — ситуация и не располагает к особой радости.

Никто не запрещал бродить по деревне, и я бродил: присматривался, изучал и думал о том, как быть дальше. Ничего стоящего не придумывалось. Я подивился на чужаков; сюда бы Архипа, он бы рассказал, что за выверт учинила с людьми природа. Все, будто с одного образца списаны, поджары и узкобёдры, зато крепкоруки и длинноноги. Со спины и не разберёшь, мужчина перед тобой или женщина: у всех мальчишечьи фигуры и длинные волосы, на всех похожая одежда. Если глянуть спереди, различия более заметны: у девушек что-то похожее на груди, у парней жиденькая, неровно подрезанная растительность на лице.

Пялиться на местных дам — удовольствие ниже среднего, но чем-то нужно себя занять, от унылых мыслей отвлечься, вот я и пялился. А потом придумал более полезное дело — стал прикидывать, какова численность племени. Получилось, что взрослых наберётся больше сотни. Меня это впечатлило, но разнокалиберные стайки малышни, снующие по деревне, и занимающиеся своими ребячьими делами, ошарашили ещё сильнее. Первое, что вдалбливают ребёнку: "лес — это опасность!", но дети чужаков, увлечённые непонятными играми, спокойно резвилась меж деревьями. Ладно, не понимающая жизни ребятня, но взрослые должны бы проследить, а здесь даже они беспечны. С другой стороны, какие это взрослые? Никого старше себя я пока не встретил; вождь дядя Дима, понятно, не в счёт.

Аборигены делали вид, что я им неинтересен. Младшие откровенно таращились, а те, кто постарше, метнув быстрый взгляд, отворачивались. Ладно, если я вам не нужен, уйду! Что мне за это будет?

А ничего! Хоть бы спросили, куда я собрался! Отсчитав сотню шагов от деревни, я остановился — углубляться в чащу расхотелось! Что-то чересчур я осмелел, а ледышка, словно того и ждала, сразу же о себе и напомнила. Никакой цепи не надо, чтобы меня удержать, страх — он приковывает надёжнее железа.

Обратный путь занял немного времени, потому что я ломился напрямик. Густой подлесок цеплял за одежду; это мелочь, некогда выбирать дорогу — скорее к людям. Деревья расступились, малинник выпустил меня из колючих объятий, в глаза ударил солнечный свет. Я сделал вид, что всё в порядке, что это не я пёр сквозь кустарник, не я сминал сочный папоротник и давил ботинками грибы. Захотелось прогуляться, и прогулялся, а потом захотелось вернуться, и вернулся. Что такого? Но сделалось мне тоскливей, чем прежде — когда рядом люди, я как-то справляюсь, а одному в лесу мне, стало быть, делать нечего.

Потом я увидел старейшин, или как там называются в этой общине люди, каждому из которых на вид, пожалуй, лет по тридцать будет? Эти на ходячих скелетин не очень-то похожи, хотя и жирком обрасти у них не получилось. Их всего-то с десяток, развели костёр у опушки и сидят неподвижные, молчаливые, и все из себя задумчивые. Вид у них такой, что любому, кто проходит мимо, становится ясно: пялиться на пламя — самое важное на свете дело.

Жарится мясо, по кругу передают сделанный из чего-то, похожего на сухую тыкву, кувшин. Люди культурно отдыхают.

Я не решился бы подойти, если бы не увидел сваленные в кучу рюкзаки, автоматы и прочие отобранные у нас трофеи. Набравшись смелости, я присел у огня, люди подвинулись, никто ни о чём не спросил. Интересно, а что будет, если?.. Я взял "калаш", вернее, попытался это сделать. На запястье, будто наручники, сомкнулись цепкие пальцы. Такие дела — далеко не всё мне дозволено. И ладно, смешно было бы надеяться.

Широко улыбаясь, мол, это же шутка, больше такого не повторится, я попытался освободить руку. Мне в ответ неумело улыбнулись, и даже отпустили запястье. Одна из женщин предложила мясо, я деликатно прожевал кусочек, и закивал, показывая, что угощение пришлось по вкусу.

Неожиданно — шум и гам; к костру вывалилась ребячья ватага. Дети ещё не научились, а может, не посчитали нужным скрывать любопытство. Видно же, что я им интересен, но гораздо больше их привлекает разбросанное вокруг оружие. Пацанчик, что пошустрее, схватил "калаш", ему, в отличие от меня, это не возбранялось. Великоват для него автомат, хлопец упёр приклад в землю, пальчик в отверстие ствола запихал, глазёнки горят, а язык от усердия высунулся. Остальная братва сгрудилась вокруг, ожидает, чем дело кончится.

Везде они одинаковы: поиграть с автоматом — заветная мечта каждого пацана. А если раньше не видел такую штуку, и не представляешь, как она работает — ещё интереснее! Наши ребятишки приучены оружие не трогать: во-первых, вещь слишком ценная, а во-вторых — опасная. Хоть "калаш" на предохранителе, но всё же…

Если даже взрослые не понимают, какое богатство попало им в руки, придётся мне прививать ребятне уважение к истинным ценностям.

— Положи, как бы беды не случилось, — сказал я мальчику.

— Положи, — велел сидящий рядом со мной мужчина, и ребёнок послушно бросил автомат. Чужак повернулся ко мне:

— Оно убивает?

— Убивает, — ответил я.

— А лося?

— Можно и лося, если удачно стрельнуть

— А человека? — не унимался любопытный чужак.

— Попадёшь в человека, убьёт и человека, — вздохнул я. — Оружию без разницы. В кого попадёшь, того оно и убьёт.

Люди заинтересовались.

— Покажи, как им охотиться!

— И покажу, — у меня аж дыхание перехватило. Чувствую, хочется людям узреть чудо, засверкали глаза, и взгляды теперь на меня устремились. Шанс? Отдадут автомат, я и покажу. Вы у меня такие чудеса узреете! Если, конечно, рядом не будет детишек. Пожалуй, не смогу я стрелять в детишек, ещё не до конца озверел, а с вами как-нибудь справлюсь. Только нужно решиться. С оружием в лесу не так страшно, с оружием у меня получится…

— Надо дядь Диму спросить, — чужак поспешно отстранился, будто почувствовал недобрые мысли. И ладно, дело-то, скорее всего, мне же и вышло бы боком.

А неугомонный сорванец ловко распотрошил рюкзак Партизана. Детвора восторженно пищала, когда на белый свет извлекалась очередная диковина. Вещи, которые никому не понравились, отброшены в сторону, остальное разошлось по рукам: один карту разглядывает, другой компасом играет, третий пытается грязную портянку на голову намотать.

Ёлки зелёные! Один шустрик до гранаты добрался! Мальчишку заинтересовал кособокий чугунный шар, насаженный на деревянную рукоятку. Не успел я это дело предотвратить — граната вывалилась из ребячьих ладошек, а блестящая гаечка осталась в руках у мальца. Еле слышно зашипело, показался сизый дымок. Сорванец нагнулся за упавшей игрушкой…

Надо же, как неудачно! Сейчас будет "бабах!", если, конечно, изделие наших умельцев сработает. У меня в запасе пять секунд, если повезёт — десять. Хватит, чтобы спастись; до деревьев добежать, всяко, успею! А что случится с этими? Они даже не поняли, что надо спасаться! Почему я должен о них переживать? В конце концов, я не виноват! Само получилось! За детишками присматривать нужно — вот!

Эти мысли звенели в мозгах, а тело работало, не спрашивая голову. Оно взметнулось, плечом я сшиб мальчика с ног; тот полетел в одну сторону, граната покатилась в другую. Дальше — как во сне, когда время замирает, а воздух делается вязким. Вытянувшиеся лица сидящих у костра, распахнутые глаза, раззявленные рты. То ли испуганный, то ли обиженный вскрик упавшего на спину мальчишки. Я подхватываю с земли гранату, и бегу, почти лечу, а рука готова швырнуть дымящийся шар в лес. Я проламываю кусты шиповника, граната летит за деревья, и одновременно с этим я бросаюсь наземь. А в голове мелькает: смешно получится, если чугунный шар, отскочив от некстати подвернувшейся ветки, возвратится ко мне…