Константин Волков – Из блокады (страница 37)

Дядим прошёл меж сидящими дикарями к Настёне, и легко поднял обездвиженное тело. Женщина тоже достанется кровопивцу? Ему собачки мало? Вспыхнул безумный порыв: броситься, прекратить ужасный ритуал, длилось это недолгий миг — рассудок победил: кто мне Настёна? И, вообще: это их покойник, что мне за дело, как они его похоронят? Всё равно женщина долго не протянет, она почти мертва, благодаря мне, между прочим. Об этом и надо думать! Может, сейчас не меня несут к кровопивцу лишь потому, что для него нашлась другая пища. Тогда, выходит, я следующий?

От этих мыслей я оцепенел. Встряхнул меня порвавший уши истошный визг; в объятиях кровопивца Настёна очнулась. Худенькое тело сначала задёргалось, а потом бездвижно закаменело, но долго ещё слышались глухие стоны. Зелёный отросток пролез в рот, а листья спеленали конечности. Я увидел, от какой жути избавил Антона Савелий.

Казнь нескоро, но закончилась: Настёна затихла, сумасшедшая молитва оборвалась. Я несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь унять скачущее галопом сердце и понял, что ощущение тягучести воздуха исчезло. Чужаки разошлись, до меня им, по-прежнему, не было дела. Стало быть, надо бежать, и скорее. После того, что увидел, оставаться здесь показалось ещё страшнее, чем пропадать в лесу.

Несколько робких шагов, и я застыл рядом с деревьями. Выбор перестал казаться очевидным: я, даже приблизительно, не знаю, в какую сторону идти.

Пока я решался, обо мне вспомнил дядим.

— Здравствуй… давай, это, уже знакомиться Дима так меня зовут… Дядя Дима называют, я здесь самый главный начальник… а ты кто? — голос дядима звучал чудно, и говорил чужак необычно, без пауз и интонаций, будто сначала проговаривал фразу про себя, а потом слова стремились быстрее, пока их не забыли, выскочить наружу.

— Олег, — я даже почувствовал непонятное облегчение. Выбирать, что делать, бежать или оставаться, не приходится. Выберут за меня.

— Хорошо, что Олег. Мой сын тоже Олег… который пятый или шестой, — дядя Дима гордо посмотрел на меня. — Они мне все тут дети… много, это, на самом деле, моих. Это про которых точно знаю, что мои… про других догадываюсь, что мои. Уже и внуки есть — они совсем мальцы.

Я с опасливым интересом посмотрел на чужака — во, даёт! А дядя Дима, продолжил:

— Извини, что негостеприимно повстречали… сам видел, срочные дела неожиданно.

— И ты извини, — на всякий случай покаялся я, хотя виноватым себя не чувствовал. — Эта ваша Настёна, она ведь сама! Сзади напала, вот и пришлось… если честно, даже не видел, кого бью.

Дядя Дима поджал губы, лицо сморщилось — печёное яблоко, а не лицо. Взгляд тускло-серых глаз кольнул, и уплыл в сторону. Потом вождь махнул рукой:

— Вышло как вышло, что было не поправишь… а другим урок будет — надо с тобой, это, не шутить.

— Меня-то вы зачем сюда привели? — задал я самый главный для себя вопрос. — Тоже для кровпивца?

— Кто есть кровопивец?

Я показал рукой на пожирающее Настёну растение.

— Странно ты его назвал: "кровопивец"… нет, тебе рано. Зачем спешить? Очень больно это, — сказал дядя Дима. — Поговорю с тобой немного, и решу… или отпущу, или не отпущу… Мне, это, здесь поговорить не с кем, здесь не любят говорить, они друг друга молча понимают… а мне, старому, как, значит, раньше, хочется языком помолоть. Идём, говорить будем.

Издали жильё дяди Димы показалось симпатичным; аккуратная избушка, сам бы в такой пожил. Но когда мы подошли ближе, она мне разонравилась. Щелястые стены, дыры между потемневшими брёвнами кое-как законопачены мхом, окошко не застеклено, а сено на крыше сопрело. Не хоромы, но, по сравнению с шалашами, которых в деревне множество — нормально. Внутри дом оказался ещё беднее, чем выглядел снаружи. Земляной пол, кое-где из него вылезла травка, в углу — крытая пятнистой шкурой неведомого зверя кучка сена; это, стало быть, ложе. А вместо табуреток два чурбака.

— Значит, дела такие, — сказал дядя Дима. — Значит, сейчас тебя накормим-напоим, а потом уж поразговариваем… Ты, это, имей в виду, бояться не надо, тебя не обидят. Поговорим, и домой уйдёшь. Понятно?

— Понятно, — кивнул я, а сам понадеялся: "вдруг не врёт, вдруг отпустит? Кто их, дикарей, знает?" Я, на всякий случай, поинтересовался: — Как же я дорогу-то найду?

— Ну, сюда как-то пришёл, и обратно как-то сумеешь… разве трудно? — съехидничал вождь.

Появился парень с большой, выдолбленной из дерева, миской в руках. Еда! Жареные на углях ломти сочного мяса исходят паром, а запах — сумасшедший! Переживания переживаниями, а желудок протяжно заурчал. Оказалось, и не тошнит меня, и голова уже почти не болит, зато есть хочется неимоверно; с ужина маковой росинки во рту не было. Выбрал я не слишком подгорелый кусок — сочно и мягко. Я не понял, какого зверя мы едим, а спросить не решился; вдруг, ответ окажется несовместимым с аппетитом?

— Ты, это, ешь не стесняйся, — проглотив мясо, сказал дядя Дима. Он кидал в рот кусок за куском, губы и подбородок лоснились от жира, горячие капли текли по ладоням. — Летом еды много, всем хватает. Вот зимой, это, зимой не хватает.

Какое мне дело до их зимы? Зимой и у нас жизнь не сахарная! Хотя им в их убогих жилищах, должно быть, совсем тоскливо, но мне-то что? Меня другое беспокоит, разные вопросы в голове крутятся-вертятся, покоя не дают. А спросить я не решаюсь, боюсь, что ответы не понравятся.

— Дядя Дима, а что вы сделали с моими друзьями? — собравшись с духом, поинтересовался я.

— С ними, это, ничего плохого, — ответил дядя Дима, а я подумал, что, скорее всего, он врёт. Ну, в самом деле, не полные же дикари идиоты, чтобы позволить нам вернуться в Посёлок? Искать нас не станут, о ком-то погрустят, а кого-то и вовсе не вспомнят. И никто не узнает о большой, живущей, буквально, под боком, дикарской общине. Дядя Дима продолжил: — Головы у них сейчас болят, это да. Если пыльцу вдохнуть, потом голова обязательно болит, тут ничего не поделать… а как же? У тебя болела и живой… а, может, зверь какой на них наткнулся, пока спали. Тогда плохо… но, скорее, никому они не нужны, проснулись, и домой повернули. Куда им без оружия? Вы без оружия не умеете… Ты подумал, что мы их убили? Звери зря не убивают, думаешь мы хуже?

— Честно говоря, есть у меня сомнения, — признался я. — Это насчёт того, что зря не убиваете. Мы вас не трогали, а вы пришли, схватили, потащили. Оружие отняли. Что мне думать?

— Ты напутал! Не мы пришли — вы пришли… да… сначала поубивать вас хотел, пока вы не убили нас! Когда бы мы пришли к вам с оружием, что бы вы сделали? Поубивали бы…

— Может быть. Но сначала бы узнали, зачем вы явились, — сказал я, а самому вспомнилось: "еда давай, оружие давай". У той чужачки я ничего спросить не успел.

— Поэтому ты и здесь! — почти радостно заявил дядя Дима, в его словах впервые послышались хоть какие-то оттенки чувств. — Для того и пригласил тебя… любопытно мне стало… Вот я и спрашиваю: "что вам нужно?" Двадцать лет нас не знали, а теперь явились. Что надо-то? Зачем пришли в наш лес с оружием?

Смехота! "Наш лес"! Не видел я табличек с надписью: "цивилизованным людям вход воспрещён!" Лес ничей — где хотим, там и ходим! Если на то пошло, мы об этих ребятах вообще не знали. Прошли бы мимо, и не заметили.

— А по-хорошему спросить нельзя? — сказал я. — Обязательно побоище устраивать?

— Побоище? — в голосе дяди Димы промелькнуло едва уловимое раздражение. — Забыл, что означает слово "побоище". Чую, нехорошее оно. Так мы, это, никого не побили, вы живы и здоровы, а Настёна…

Дядя Дима сокрушённо махнул рукой.

— Сама и виновата твоя Настёна, — заоправдывался я. — А зачем сзади набросилась? Там не до церемоний было. Как получилось, так и ударил! Извини, конечно, только нехорошо, сзади-то.

— Сунули ему пыльцу в нос, нет бы, заснул, как положено! — вздохнул дядя Дима. — Шустрый ты. Ни роста в тебе, ни веса, нести легко, а с Настёной справился! Она вместе со мной с тех пор, как я попал в лес. Ребёнком помню. Бывалая, нет равных на охоте, любого зверя подманит. Выходит, супротив человека по-другому нужно. Где же им опыта набираться? Они же дети, какой с них спрос? А беды из-за ребячьей глупости и случаются.

В голосе дяди Димы послышалась грусть, и я решил ему посочувствовать:

— Так получилось, — сказал я виновато, — мне жаль.

— Тебе-то чего жалеть? Для тебя она никто! А я, это, я Пульку щенком помню, сам выхаживал, а после растил. Эх, знал бы, заранее жертву приготовил… А тут всё в спешке, некогда было, — дядя Дима опять махнул рукой. И я надолго замолчал, потому что сначала не понял, о ком он, а когда сообразил, что дядя Дима переживает за ту облезлую собачонку, и вовсе оторопел. О Пульке он, видите ли, печалится, а Настёна… раз дяде Диме плевать на неё, мне тем более не стоит заморачиваться по этому поводу, других проблем куча.

— Давай это дело разъясним, — сказал я. — Хочешь верь, хочешь нет, а мы про вас ничего не знали. Думали, людей в лесу и вовсе не осталось. К вам наши дела отношения не имеют. И вообще, мы случайно забрели сюда, прошли бы мимо, вас бы и не заметили.

— По этой дороге мимо не прошли бы. По ней, это, идти некуда. Ничего тут больше нет.

— Как же тебе объяснить-то? Из леса мы шли. Не я вам нужен. Вам бы Партизана послушать. Он бы грамотно разложил.