Константин Волков – Из блокады (страница 29)

— Ты их не бойся, — сказал Партизан, — они к тебе ничего не имеют.

— Ага, — я вытер испарину со лба. — Кто это?

— Здесь покойники в каждом доме, — Партизан раскурил от свечи трубку. — Может, ватага обитала, а может, местные. Какая нам разница? Лучше расскажи, что с тобой творится?

— А что со мной? Всё нормально, — я тоже стал прикуривать, стараясь, чтобы Партизан не заметил, как трясутся руки.

— Ты не виляй. Думаешь, не видно? — сказал лесник. — Ты боишься! Делаешь вид, будто всё хорошо, а от самого страхом воняет. Я эти вещи чую, только про тебя не до конца понимаю. Кое-что Леший рассказал: когда тебя муравьиный лев поймал, ты на весь лес вонял страхом. Зато когда Савку спасал, куда и страх подевался! Значит, не в трусости дело, или не только в ней. Я вот почему интересуюсь: если боишься — это твои проблемы, а мне хватает и моих. А если случится чего, справишься? Не подставишь людей?

А я и сам не рад, что в лесу оказался. Но, когда меня из Посёлка прогоняли, забыли спросить о том, чего мне хочется, а чего — нет! Теперь бы вернуться домой, но, похоже, дорога туда через этот самый лес и проходит. Леснику я рассказал всё: про жуть непонятную, когда от каждого шороха сердце пытается из груди выскочить, про комочек ледяной, и про то, что кто-то в душу лезет, и в мозгах копается. Объяснил, как сумел, что весь измотался, а поделать ничего не могу, потому и не знаю… рад бы думать, что не подведу, а как оно сложится?

— В лесу всякое бывает, — равнодушно сказал Партизан, — особо поначалу. Лес каждого по-своему ломает. Значит, чутьё у тебя есть. Был бы ты глухой, не слышал бы леса, тогда б и не мучался. Глухому лесником быть нельзя — пропадёт. А тебе что могу посоветовать — не поддавайся! Со временем поймёшь, как с этим справиться. Будет время, поработаю с тобой, может, и выйдет толк.

Спустились мы вниз. От того, что Партизан не рассердился, даже и не упрекнул, а, наоборот, попытался что-то по-свойски объяснить, неожиданно сделалось легче. Вон оно что, граждане — это не со мной проблемы, это лес меня мучает. Совсем другое дело, получается. Другое-то оно другое, а только, всё равно, тяжко.

Хорошо бы выспаться — какую ночь без нормального сна. Тем более — самочувствие после того, как перекусил, исправилось, осталась лишь тупая боль в затылке, ровно там, где надулась шишка, полученная во вчерашней потасовке. Я прикрыл глаза, начала одолевать дрёма, и тут прозвучало это. Не вой, и не скрежет — что-то среднее. Сна как не бывало! Я взметнулся на ноги, сердце заколотилось, а внутренности застыли, будто меня нашпиговало ледяными осколками.

— Савка, глянь, кто орёт? — высунув нос из-под плаща, попросил Леший.

Приоткрыв ставень, механик долго таращился в темноту.

— Там, у делева, стоит, — сказал он.

— Волколак, что-ли? — спросил Партизан.

Савелий кивнул.

— Один? — уточнил Партизан.

Савелий опять кивнул.

— Раз один, — усмехнулся Леший, — нечего было и просыпаться. И вы ложитесь. Завтра пожалеете, что не спали.

— Темно, — сказал Партизан, выглянув в окно. Он долго целился из ружья. — И далеко.

Выстрел так и не прозвучал. Партизан убрал оружие, и, для тех, кто не в курсе, объяснил:

— Хитрые, сволочи. Эти поодиночке не нападают. Разведчики выслеживают добычу, а потом созывают стаю. Когда десяток-другой соберётся, пойдёт веселье. Ну, здесь нам бояться нечего — до утра продержимся.

Издалека, сквозь шуршание ветра в кронах деревьев, донёсся ответный вой. Я посмотрел в окно. Чернильная тьма, ничего разглядеть невозможно. Но, странно: чем больше я пялился во мрак, тем отчётливее виделось, что лес заполнен призрачным зыбким сиянием. Оно на грани восприятия, но именно оно позволяет различить неясные очертания домов и деревьев.

А потом я увидел человеческий силуэт: скособоченное туловище, маленькая головка, руки свисают до колен, а глаза, словно два уголька, светятся багровым. Опустилась тварь на четвереньки, морду в небо задрала, и снова донёсся вой-скрежет.

Проняло меня это зрелище, я отпрянул от окна. Ну его, нет сил смотреть на всякую нечисть. А волколаки начали кричать, не смолкая! Я свернулся клубочком на полу, под голову сунул влажную куртку, да разве уснёшь? У Лешего, однако, получилось — завернувшись в плащ, он спокойно похрапывал в уголке. Показалось, что сквозняк сделался особенно холодным. Я встал и раскурил от свечи трубку, тут ко мне подсел Архип.

— Тоже не спится, — вздохнул он, зябко кутаясь в плащ. — Видал я волколака, только, дохлого. Похож на большую собаку… будь другом, угости табачком.

— Ты, вроде, не куришь, — удивился я.

— Вроде нет, а сейчас, пожалуй, закурю.

Я дал профессору раскуренную трубку, для хорошего человека не жалко. Обтерев мундштук о рукав, Архип осторожно втянул горький дым. После первой затяжки у профессора выпучились глаза, после второй потекли слёзы.

— Спасибо, — сказал он, возвращая трубку, — но это не табак!

— Почему не табак? — удивился я. — Самый настоящий!

— Ты бы не затягивался, профессор, — посоветовал Антон. — Не смотри на нас, мы-то привычные, и то вдыхаем осторожненько и через раз, а ты просто в рот набери, чтобы вкус распробовать, тогда нормально.

— Всё равно гадость. Вот раньше, помню…

— Раньше много чего было, — сказал я сердито. Вообще-то мне всё равно, я не видел этого "раньше", значит, и переживать не о чем. Другие любят вспоминать о "той" жизни, а ещё они любят делиться воспоминаниями со мной. Когда нет настроения, это сильно раздражает.

— Да, много чего было, — Архип зажмурился, — и в один миг — ничего и никого.

— Мы же остались, — перебил я профессора. Знаю, раз начал человек в таком духе прошлое вспоминать, либо дело закончится истерикой, либо впадёт мужик в жуткую меланхолию — лучше сразу пресечь. Я сказал, попытавшись, чтобы прозвучало грубо: — Живи, и радуйся! Чего тебе ещё!

— Мы остались, — согласился профессор, — но мы не в счёт, мы случайность. Повезло! Что бы там ни произошло, а нас лишь краешком зацепило. Если война, то пожалели на это захолустье боеголовку; рядом ни одного приличного городка. А ежели что другое — опять же, городов близко не было, а та гадость, от которой мир чуть не рассыпался в труху, понятно, не в деревне случилась. Раз уж выпало нам уцелеть, надо было жизнь налаживать, а люди вместо этого стали резать друг друга почём зря, выясняли, кто главнее. На Терентьева охотились, а потом переключились на Степана. Да и сам Стёпка… вспоминать про то, а тем более рассказывать вам, молодым, не рекомендуют, но так уж оно было. В других посёлках изначально ситуация не хуже была, и чем там дело кончилось? Кому-то посчастливилось к нам прибиться, но больше таких, кто косточки по лесу разбросал.

— Архип, думаешь, вообще никого не осталось? Совсем-совсем? На всём белом свете? Наверняка же, кому-то ещё свезло! — спросил Антон, а мне почему-то вспомнился плакат над кроватью Рената. Если честно, мысль о том, что те, кто не пожалел бы для нас пары тысяч ядерных боеголовок, сейчас купаются в море, пьют вино и пялятся на красивых женщин, сильно не нравилась. Всё же надеюсь, им тоже досталось — это справедливо! Если уж в дерьмо, так всем миром, чтобы никому не было обидно!

— Не думаю, — ответил, поразмыслив, учёный. — Говорят, в московской подземке кто-то выжил. Хоть убей, не понимаю, откуда пошёл этот слух. Шансов у тех товарищей, по правде сказать, маловато; под землёй долго не протянешь. Может, где-то ещё? Только какая нам разница? Мы о других выживших ничего не знаем, и, скорее всего, никогда не узнаем, а это всё равно, что их нет.

Волколаки неожиданно заткнулись, наступила жуткая тишина.

— Всё, ребятки, подъём, — скомандовал Партизан. — Леший, вставай, говорю. Веселье проспишь!

— Сейчас и нападут? — поинтересовался Архип.

— А как же, непременно нападут! — Антон подхватился на ноги, бодрый и готовый воевать. — Потому что тупые они, думают, в ловушку нас загнали. А нам только и надо, утра дождаться. Ночью волколак — лесной царь, а дневного света не переносит. Днём он смирный, как ягнёнок, его можно палкой забить. Приспособились, твари, по логовищам хорониться, а мы их и там находим…

— Твари приспосабливаются, — сказал Архип. — У них выбор небольшой: либо жить, соответственно своей природе, либо сдохнуть. А мы норовим, как раньше, мир под себя переделать. Только силёнок у нас нынче маловато, да и мир другой, он больше не желает переделываться.

— Эх ты, умник, — сказал Партизан, осматривая ружьё. — Стало быть, это в нашей природе и есть — мир под себя переделывать. Потому и живы, что пытаемся соответствовать. А если опустим руки, тут нам и конец. Вымрем, точно говорю.

— На самом деле, уже практически вымерли, — грустно сказал учёный. — Нас больше нет. Пока ещё двигаемся, едим, даже кое-как размножаемся. А время наше ушло. Мы — последние динозавры.

— Ну, здесь ты загнул, — подал голос Антон. — Лично я вымирать не собираюсь. Мне пока нравится двигаться, есть и размножаться.

— Всем нравится. Да не у всех получится, — неожиданно поддержал учёного Сашка. — С лесом мы справляемся, а как быть с голодом? Сейчас каждый, кто ещё кое-как работает, кормит двух стариков или больных. А будет хуже, гораздо хуже, потому что Хозяин даже неизлечимых приказал выхаживать! Прошлые грешки замаливает! Лесники, рискуя жизнью, хмель собирают, а им лечат тех, от кого и пользы никакой. Помирать они не торопятся, а кушать им подавай! Зато работяги живут впроголодь, а скоро узнают, что такое голод. Тогда самое страшное и начнётся.