Константин Волков – Из блокады (страница 28)

От вони дух перехватило, и глаза слезятся: кто рукавом нос прикрыл, кто ладонями, а всё равно тошно.

Профессор поднял с земли сухую ветку и подошёл к мосту. Сопливые мочала лениво зашевелились, Архипу от этого сделалось ещё интереснее, ткнул он веткой в ближайший отросток, и началось форменное безобразие: обметавшая мост растительность заколыхалась, потекла слизь, вонь пуще прежнего изгадила воздух. Принялся Архип это дело рассматривать, ветку к лицу поднёс, хорошо, на вкус не попробовал. У меня желудок рвотным спазмом прихватило, едва удалось перебороть стыдный позыв.

— Что, умник, — усмехнулся Партизан, — изучаешь помаленьку? Сообразил, что это?

— Раньше про такое слышал, а теперь и увидел — радостно сообщил Архип. Видно, пробудился у него нешуточный интерес к окружающей действительности. — Как я и думал, похоже на колонию каких-то простейших, возможно, в симбиозе с зелёными водорослями. Образцы бы взять.

— Конечно, возьми, если для науки, — великодушно разрешил Партизан, — бери, сколько хочешь, не стесняйся, здесь этой дряни навалом. И домой проваливай, там изучать будешь. Потому что я с такими олухами в лесу нянчиться не собираюсь. И запомни наперёд: ещё раз без спроса куда-то залезешь, хоть рукой, хоть палкой, да хоть ещё чем-нибудь — в зубы получишь, если живым останешься. Бить буду без предупреждения, и чтобы потом не обижался, дговорились? Кстати, это всех новичков касается.

Я, в самом деле, не подумал, — сделал вид, что засмущался, профессор. — Ведь интересно же получается…

— Интересно, ещё как интересно! — перебил его Партизан. — Вроде, умным кажешься! Уговорили взять тебя, да видно зря — хлопот не оберёшься. Ладно, для умных объясняю — в эту речку не лезем, дурная она. Живут в ней особые червячки. Умные их паразитами называют, а мы по-простому — яйцегрызами. А за рекой ещё интереснее: там всё вонючкой убито, а поляны борщевиком поросли. Но ты, Архип, сильно не радуйся, мы в это интересное место не пойдём. Здесь недалеко есть другая переправа.

Под деревьями сыро и мрачно. За три сотни шагов, что мы прошли вдоль берега, я основательно вымок, а заодно ещё раз позавидовал одёжке товарищей. Мокрая трава, мокрые кусты, мокрые листья — и сам я через минуту сделался таким же мокрым. Кожаная куртка, хоть и с капюшоном — плохая защита от сырости, особенно, если эта сырость со всех сторон. Холодные струйки просочились за воротник, и по телу побежали мурашки, началась мелкая дрожь.

Проломившись сквозь кусты шипастой акации, мы выбрались на шоссе. Когда-то здесь ездили машины, сейчас не проползёт и трактор — от дороги осталось лишь название, да кривая линия на картах лесников. Местами асфальта нет, а кое-где он ещё сохранился, но весь растрескался и встал дыбом. Из щелей выперла трава, пробилась наглая молодая поросль, некоторые выбравшиеся из-под асфальта деревца вдвое, втрое выше меня вымахали.

Когда-то, специально для автомобилей, через реку перекинули деревянный мост. Вид этого сооружения доверия не внушает: брёвна почернели, на них лоснится что-то скользкое; одна из шести опор подломилась, и вся конструкция скособочилась, того и гляди, рухнет; перила не уцелели, а поверх щелястого деревянного настила лежат две ржавые металлические колеи. Как представил, что придётся идти по этому мосту, стало мне тоскливо.

— Для новичков объясняю, — подбодрил нас Партизан. — Когда окажетесь над рекой, шустрее двигайте ногами. Кто может не дышать — тот не дышит, кто не может — дышит через раз. Потому что в здесь река настолько дурная, что от неё и воздух дурным сделался. Помереть — не помрёте, а голова будет звенеть, как бубен. Это ежели чуть-чуть подышать. А если кто к воде спустится, да постоит немного, тому совсем плохо станет. Мелкого зверя сюда на водопой тянет, а потом с ним вон что делается.

Глянул я, куда указал Партизан, и увидел шелковистую травку. На вид она нежная и ласковая, усыпанная пушистыми цветами, похожими на радужные одуванчики. Притягивает к себе лужайка, будто мохнатый ковёр, хочется на нём бока понежить, и плевать, что вокруг мелкие косточки белеют, и даже чья-то, ещё не до конца разложившаяся, тушка виднеется. Похоже — прямо из этой тушки вверх тянутся стрелки молодой травы.

Архип, конечно, заинтересовался. Он быстро сочинил гипотезу, которая всё ему объяснила, и решил и нас осчастливить этим знанием:

— А что, если это не река виновата, вдруг, это трава такая? Может, она вместе с ядовитой пыльцой семена вокруг распыляет? Вдыхает зверь такую смесь, от пыльцы гибнет, а семена внутри него прорастают. Тут им сразу и защита, и питательная среда. Ловко приспособились, правда?

— Угу, — сказал я, судорожно сглатывая, чтобы подавить ещё один спазм, а самому вспомнилось, как Бармалей на островке упал, а из него трава выросла. Там, конечно, всё по-другому, но что-то схожее имеется.

— Растения, они бывают опаснее любого зверья, — поддакнул Леший. — Потому, как их нельзя учуять.

А я подумал, что же это за место такое! Здесь не только животные поедают траву, но и трава охотится на зверей. Попробуй-ка расслабиться!

Мне совсем расхотелось испытывать надёжность моста, но идти-то надо. Я промчался по шатающейся конструкции быстрее пули. Когда все собрались на том берегу, Партизан сказал:

— Тут недалече осталось, похоже, до темноты успеваем.

Обрадовался я близкому отдыху, да не сильно обрадовался, потому что возникло чувство: вновь со мной плохое творится. Ледышка из живота в пах опустилась, и теперь всё там раздирает, сердце трепещет и норовит с ритма сбиться, а затылок почти пробуравили, уже в голову залезли, тайные мысли разглядывают. Дальше — хуже; ноги стали ватными, тошнотный ком подступил к горлу. Вспомнилось, как меня поймал муравьиный лев. В сущности, похожее ощущение, хотя руки-ноги пока работают. Лишь бы, как тогда, не переклинило.

Партизан ускорял шаг. Чем быстрее он шёл, тем сильнее прихрамывал, а всё равно угнаться за ним оказалось непросто. И хорошо, что пришлось напрячься, быстрая ходьба немного отвлекла.

Лесник неожиданно остановился, мы столпились вокруг. Партизана что-то насторожило, и он велел нам заткнуться и не пыхтеть; ружьё уже в руках, а сам он в чащу всматривается. Леший указал куда-то в лес, где среди деревьев начала сгущаться темень.

— Там? — едва слышно спросил он.

— И ещё вон там, — Партизан кивнул на кусты, что росли по другую сторону дороги.

Я тоже всмотрелся, и уши навострил — по листьям шуршит вновь начавший накрапывать дождь, журчит невдалеке ручеёк, ветер шелестит кронами. Вот и всё, что я увидел и услышал.

— Что-то рановато они повылезали, — прошептал Партизан, — хоть и тучи, а всё равно для них светло. Давайте поспешать. Успеем до темноты — переночуем по-людски, а не успеем — придётся, как птичкам, на деревьях ночь пережидать. Понятно?

— Понятно, начальник, — ответил Сашка.

— Если понятно, вперёд.

И мы рванули. Не то чтобы побежали — попробуй-ка, побегай с тяжёлым рюкзаком и автоматом за спиной! Я бы, может, и смог, а каково, например, профессору? Для него и прогулка из одного конца посёлка в другой — путешествие. Но пошли мы очень быстро. Я на ходу в чащу поглядывал. Иногда казалось, что меж деревьями мелькают силуэты — неясные и серые. Пристальнее всмотришься — никого там нет; всё — игра воображения. Вслушаешься — ни лист не зашуршит, ни сучок под лапой не треснет. Тишину нарушают лишь наше сопение да топанье. Скоро даже я выдохся, а Партизан и не думал сбавлять ход.

Сначала я увидел справа от себя ржавую табличку, на которой уже невозможно было разобрать надпись, а потом, неожиданно, и как-то сразу мы оказались в придушенном лесом селении. Кривые дома, дырявые крыши, пустые окна, улицы поросли кустарником и деревьями. Посреди этой разрухи крепостью высится маленькая железобетонная двухэтажка: наверное, в прошлом это был магазин, или, скорее всего, какая-то контора. Окна закрыты ржавыми ставнями, на двери огромный засов. Партизан повозился с замком, и дверь нехотя поддалась, окрест разлетелся железный скрежет.

Мы зашли в большую тёмную комнату. Проём в дальней стене, за ним лестница. Полки, на которых, кроме лоскутьев паутины и толстого слоя пыли, ничего нет; у шкафов выломаны дверцы; окна с выбитыми стёклами забраны железными решетками, и прикрыты ставнями; половицы под ними прогнили от дождевой влаги.

Партизан тщательно подпер дверь, и мы, бросив рюкзаки, повалились на пол. Лесники, те быстро оклемались, видать, привычны наперегонки с неприятностями бегать! Партизан через минуту, взяв ружьё, поднялся.

— Хватит валять дурака, Лёха, — сказал он. — Пошли дом проверим. А вы, что ли, ужин организуйте.

Лесники ушли на второй этаж. Антон запалил свечу. Пристроил я мокрую от дождя снаружи, и от пота с изнанки, куртку на торчащий из стены гвоздь — может, за ночь высохнет. Я смотрел на трепещущее от сквозняка пламя, из окон тянуло сыростью и холодком, меня начало знобить. Я придвинулся вплотную к огоньку, да разве от свечки согреешься?

— Чисто в доме, отдыхайте, — успокоил нас Леший, спустившись в комнату. — Ты чо смурной, Олежка?

Я махнул рукой, а Леший велел:

— А ну, сходи к Партизану. Поговорить с тобой хочет.

Я темноты не боюсь, по крайней мере, раньше думал, что не боюсь. А тут, едва поднялся на второй этаж, едва ударили в нос запахи сырости, тления и пустоты, страх, что весь день сидел внутри, как гной из прыща, выдавился наружу. Какой холод — теперь в жар бросило! На лбу испарина; капелька пота прочертила дорожку на щеке. Но Партизан разжёг свечку, и стало легче. А потом я разглядел в углу три скелета. Два человеческих — на одном ещё сохранились лоскуты одежды — и один собачий.