Константин Волкодав – Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником (страница 5)

Тишина в огромном зале была почти осязаемой, её можно было бы резать ножом, если бы в библиотеках дозволялось пользоваться чем-то более острым, чем ум. Последние посетители давно разошлись, и лишь зелёные абажуры ламп бросали изумрудные круги света на ряды древних фолиантов. Проводником Семипалина был старый библиотекарь, чьи движения сохраняли удивительную грацию — грацию человека, который слишком долго общался с вечностью, чтобы суетиться, и слишком хорошо изучил человеческую глупость, чтобы ей удивляться. Они скользили мимо многоярусных деревянных стеллажей XIX века, где покоились драгоценные рукописи, папирусы и пергаментные свитки, вобравшие в себя весь путь от шумерских глиняных табличек до последних научных амбиций.

История — это, пожалуй, самый нестильный роман из всех когда-либо написанных, поскольку его авторы упорно путают хронологию своих грехов с прогрессом. Библиотеки прекрасны тем, что мёртвые императоры ведут себя на их полках несравнимо приличнее живых политиков: они хотя бы молчат, позволяя нам наслаждаться их изящным смирением перед вечностью.

— Здесь хранится мудрость веков, Иван Васильевич, — произнёс библиотекарь едва слышным шёпотом. — Всё, что человечество узнало о себе и о мире.

Семипалин печально провёл пальцами по кожаным корешками и улыбнулся — грустно и иронично.

— И, тем не менее, мы с неизменным упорством повторяем одни и те же ошибки. История — это бесконечное повторение одних и тех же человеческих ошибок, а подлинная мудрость заключается в понимании того, что наши сегодняшние кризисы — лишь отголоски древних заблуждений.

Они остановились у огромного стола из массива красного дерева, который выглядел так, словно на нем только что произошла катастрофа умов. Он был завален великими книгами: «Илиада» Гомера, «Государство» Платона, Библия, открытая на меланхоличных страницах Экклезиаста, труды Франкла, Фромма, Хайдеггера и Карла Роджерса. Библиотекарь опустился на стул напротив, одарив высокого гостя лукавой, чуть ироничной улыбкой.

— Итак, чем может быть полезен скромный хранитель кладбища мыслей столь высокопоставленному посетителю?

Семипалин посмотрел ему прямо в глаза, отбросив светские условности:

— Давайте поговорим откровенно, без посторонних ушей. Обещаю, что за правду вас не накажут, хотя в нашей стране это звучит как самая двусмысленная из угроз. Меня терзают смутные сомнения, которые не дают спать по ночам. Никита Сергеевич Хрущёв с трибуны твёрдо обещал нам построить коммунизм к 1980 году. На дворе уже 1989-й, а коммунизма нет даже на горизонте. На каком именно этапе произошёл поворот не туда?

Старик иронично усмехнулся, и в его глазах блеснул опасный огонёк:

— Мой дорогой Иван Васильевич, мы сбились с пути на самом первом шаге, и с тех пор этот манёвр стал нашим главным достижением. Линия партии всегда безупречно прямая, а поскольку вторая производная этой прямой равна нулю, в каждой её точке мы с математической точностью обнаруживаем то, что у нас принято называть «перегибом». Но чтобы понять, почему рукотворный рай в принципе невозможно построить методами репрессий, принуждения и тотального контроля, стоит обратиться к подлинной истории. История — великолепный учитель, но у неё трагически мало учеников. Иосиф Виссарионович Сталин, судя по всему, безнадёжно прогуливал уроки истории в Духовной Семинарии.

Он сделал театральную паузу, позволяя Семипалину прочувствовать всю тонкость момента, а затем продолжил:

— Дело в том, что идеальное коммунистическое государство уже существовало в семнадцатом и восемнадцатом веках. Я говорю о государстве иезуитов в Парагвае. Это была чистейшая, я бы сказал, лабораторная работа по созданию Эдема на земле. Заметьте, отцы-иезуиты возводили свой рай не на колючей проволоке, а на нежной отеческой опеке и строжайшем распорядке. Они искренне считали индейцев гуарани очаровательными детьми, которых необходимо оградить от пороков белого мира. Сто пятьдесят лет абсолютной социальной гармонии! Ни войн, ни голода, ни частной собственности — этой вечной виновницы всех человеческих драм. Каждый индеец был сыт, одет, обучен и совершенно защищён.

Семипалин взял со стола старинную гравюру, долго вглядываясь в строгие, геометрически выверенные линии поселений:

— Иезуитские редукции... Но почему этот безупречный часовой механизм в конце концов сломался?

Библиотекарь кивнул, словно драматург, чей зритель наконец догадался, в чем интрига:

— Потому что они пытались вырастить святых с помощью дрессировки и следования расписанию. Жизнь в редукциях была расписана по минутам: коллективная молитва, обязательный труд, санкционированный отдых. У индейцев не было причин красть, ибо всё было общим и распределялось по потребностям. У них не было причин убивать, поскольку конкуренцию за ресурсы упразднили. Это была стерильная добродетель. Всякая добродетель, которую не выбрали свободно, не пережили и органически не усвоили, — это не мораль, а дрессировка. Добродетель, навязанная извне, — это лишь очень чистая и прекрасно декорированная клетка. Но даже самая комфортная клетка остаётся клеткой, как ни золоти её прутья.

— Главная трагедия иезуитов заключалась в том, что они забыли сделать гуарани самостоятельными субъектами морали. У этих людей не было внутреннего этического стержня; они оставались ведомыми. Это была великолепная дрессировка — мягкая, христианская, исполненная любви, но всё же дрессировка. И когда в 1767 году иезуитов изгнали из испанских владений, вся эта колоссальная архитектура рухнула в считанные годы. Иезуиты в Парагвае доказали, что можно на время избавить общество от преступлений, но невозможно сделать это навсегда, если не дать человеку свободу выбирать добродетель самостоятельно и органически усвоить её.

— Индейцы не смогли защитить свои дома, не удержали экономику и вернулись к прежнему укладу. Почему? Потому что их праведность была не внутренним качеством, а внешним корсетом, который поддерживал их лишь до тех пор, пока портной стоял рядом.

Семипалин медленно откинулся на спинку стула, обдумывая услышанное. В его глазах мелькнуло понимание, тяжёлое, как камень, который наконец-то лёг на место.

— Значит, любая система, уповающая на внешнее управление — будь то страх ГУЛАГа или благочестивый надзор Церкви — обречена на историческое банкротство?

— Именно! — подтвердил старик с неожиданной страстью. — Посмотрите на Запад. Их путь — это финансовый и юридический намордник. Великобритания веками оттачивала искусство внешнего контроля, искусно манипулируя низменными инстинктами и стравливая людей друг с другом. Им не нужен осознанный человек; им требуется предсказуемый потребитель или, в крайнем случае, хорошо управляемый фанатик. Любое «идеальное государство», строящее свою власть на внешних стимулах — будь то иезуиты, коммунисты, будущие цифровые алгоритмы Китая, западные банкиры или удушающая паутина законов — в долгосрочной перспективе обречено на крах. Если ваша добродетель — результат дрессировки, вы остаётесь социальным животным, пусть и с безупречными светскими манерами. Но если добродетель — это плод свободного выбора, вашей собственной внутренней экзистенциальной интенции, вы наконец становитесь подлинной личностью.

— Но какова альтернатива? — спросил Семипалин.

— Альтернатива — это путь, который правительства почти никогда не выбирают, поскольку он требует слишком много времени и не гарантирует немедленного подчинения. Это создание среды для духовного взросления человека. Для этого необходимы три вещи. Во-первых, экономическая свобода: чтобы человек не крал ради куска хлеба, он должен иметь возможность честно заработать достаточно для комфортной и достойной жизни. Во-вторых, образование совести: государству должно быть выгодно воспитывать ответственного и сознательного гражданина, а не послушного подданного, умеющего лишь блеять в унисон с генеральной линией. И, в-третьих, личный пример элиты: никакие тотальные системы слежки и камеры распознавания лиц не заставят народ быть честным, если те, кто сидит на вершине власти, безнаказанно воруют триллионы. Иезуиты в Парагвае доказали: можно на время избавить общество от преступлений, но невозможно сделать это навсегда, если не дать людям свободу выбирать это «не-преступление» самостоятельно, без надсмотрщика и без внешнего принуждения.

Семипалин кивнул, чувствуя, как привычные догмы трещат по швам:

— Это глубоко, но слишком лаконично для того, чтобы переписать учебники. Нам придётся углубиться в философию и антропологию.

Библиотекарь тонко улыбнулся:

— Дилемма о том, как уравновесить свободу и порядок, не превратив страну в казарму, мучает философов со времён Платона. Полная несвобода превращает человека в послушный механизм. Государство, которое управляет человеком через страх или внешние ограничения, в конечном итоге управляет лишь телами, а не душами. Абсолютная свобода в мире несовершенных существ неизбежно превращает общество в джунгли. В философии это называется «дилеммой Гоббса»: либо вечная война всех против всех, либо Левиафан тоталитарного государства, подчиняющий себе каждого ради всеобщего спокойствия. Но существует и третий путь — пусть он и требует долгой работы и колоссальных вложений. Это государство, которое фокусируется на внутреннем регуляторе. В христианской традиции и классической мысли это называется Совестью и Добродетелью. Идеальное государство — это не то, где на каждом углу стоит жандарм или висит видеокамера, а то, где человеку его собственная совесть не позволяет совершить подлость, даже когда его никто не видит и заведомо не накажет.