Константин Станюкович – Откровенные (страница 19)

— Нельзя без них, господа… Право, нельзя, Василий Захарович. Ты, брат, слишком увлекаешься…

— А я скажу, что если б их вовсе не было, то все бы вздохнули! — горячился старик.

Ксения, видимо, была не в духе и, в ответ на комплименты князя Сицкого, говорила колкости, словно бы щеголяя мастерством говорить их в очень изящной форме. Сегодня не было никого, сколько-нибудь интересного. Эти «болваны», как она мысленно называла окружавших ее кавалеров, порядочно-таки надоели.

По счастию, приехал тенор, и его скоро засадили петь.

Все облегченно вздохнули, что можно перестать говорить, и слушали действительно мастерское пение певца. Пришел слушать и Трифонов.

После громких рукоплесканий, певец, по просьбе Ксении, стал петь еще романс…

Ксения слушала в восторге, и когда он кончил, она (подняла голову. В гостиную входил Павлищев и за ним Марк.

Глаза Ксении радостно блеснули, и голос ее зазвучал как-то весело, когда она проговорила Павлищеву:

— Очень рада вас видеть, Степан Ильич!

И вслед затем сухо и холодно протянула руку Марку.

Несколько слов приветствия хозяйке дома, любезные рукопожатия направо и налево, минут пять дружеского разговора с Трифоновым, и его превосходительство, ловко, увильнувши от миллионера Зунди, хотевшего, было, завести деловой разговор, подошел к Ксении и присел около, как-то особенно дружески пожав руку князю Сицкому.

С появлением Павлищева, молодые люди, бывшие около девушки, незаметно отошли. Оставался только князь Сицкий, молодой, стройный и изящный офицер, ослепительный брюнет, с большими черными глазами, слегка на выкате, сверкающими белизной зубами и свежим румяным лицом, черты которого были классически правильны и тонки. Он уже более года охотился за «красным зверем» с упорством человека, рассчитывавшего женитьбой разделаться с долгами, поправить свои дела и иметь возможность вести широкий train жизни, и не без увлечения разыгрывал упорно влюбленного, надеясь обаянием своей красоты увлечь эту «ученую» миллионершу «зрелых лет». Не даром же его звали «le beau Сицкий», восхищались им, и многие дамы баловали его своим исключительным вниманием. Слегка кокетничала с ним и Ксения, хотя и находила его не умным и банальным. Кокетничала и третировала его, не доверяя искренности его чувств, и несколько удивлялась его долгому и упорному ухаживанию, словно он надеялся в конце-концов победить ее сердце своим постоянством и своей несколько наглой красотой. Он еще не решался делать предложения, но Ксения чувствовала, что это скоро будет. Она видела, что и мать и брат покровительствуют ему, то и дело нахваливая его Ксении и указывая на его искреннюю привязанность.

Сицкий заметил и радостную улыбку Ксении при появлении в гостиной Павлищева, слышал, как она сказала, что очень рада его видеть, и принял несколько сосредоточенный мрачный вид ревнивого влюбленного и в душе готов был перервать горло Павлищеву, чувствуя в нем конкурента и, пожалуй, опасного.

«Сорокалетние» нынче в моде. Этот выскочка и «проходимец», каким считал Павлищева молодой офицер по праву своего происхождения чуть ли не от Рюрика, занимает высокое положение и, черт его знает, того и гляди будет министром. И вдобавок, вполне приличен, умеет держаться в обществе и говорит так красноречиво, что ему, князю Сицкому, нечего с ним и тягаться. За князем остается молодость и красота, и если Ксения не «рыба» по темпераменту, то, разумеется, должна предпочесть его… На кой черт ей выходить замуж за человека второй молодости? Она богата… Ей гораздо лучше быть княгиней Сицкой, породнившись с такими людьми, к которым этого Павлищева и не пустят, несмотря на его административное положение…

Такие мысли пробегали в голове красавца-князя, когда Ксения, не обращая на него ни малейшего внимания, словно его и не было, занялась исключительно Павлищевым и весело и оживленно, с какою-то нервной приподнятостью, болтала с ним, щеголяя и блеском фразы, и насмешливым скептицизмом. В то же время она, по временам, бросала быстрые взгляды на другой конец гостиной, где сидел Марк и с обычным своим равнодушным спокойствием слушал одного из гостей, не обращая, по видимому, никакого внимания на остальных. Однако, Марк незаметно перехватил один из взглядов Ксении и про себя усмехнулся, точно записал в своем уме что-то, подтверждавшее его предположения, и, в свою очередь, раз или два взглянул на оживившееся умное лицо своего патрона, о чем-то горячо говорившего Ксении. В шуме разговоров в гостиной до Марка долетали только отдельные слова.

«Обрабатывает барышню!» — подумал Марк, и на его лице скользнула насмешливая улыбка.

Действительно, Павлищев был сегодня в ударе. Сперва он заговорил, было, с Ксенией с той почтительною любезностью и тем, слегка небрежным шутливым тоном, с каким вообще говорил с женщинами, считая, что они и не любят, и не умеют вести серьезных разговоров, но, заинтересованный некоторыми тонко-насмешливыми замечаниями девушки, в которых чувствовались и ум, и понимание людей, и оригинальность взглядов, он про себя подумал: «Однако, вот ты какая, миллионная невеста, ты во всеоружии мне и не показывалась!», и сам как-то подтянулся и заговорил с Ксенией уже иначе, полный самолюбивого кокетства мужчины, который не прочь понравиться женщине.

— Так вы думаете, Ксения Васильевна, что мы в самом деле люди, у которых ni foi, ni loi… Не верим в то, чему служим, и готовы служить, чему угодно. Одним словом, — «люди двадцатого числа»! — говорил, между прочим, Павлищев, задетый за живое Ксенией, которая нарочно его поддразнивала. — Однако, какие у вас пессимистические взгляды на нас, бедных.

— А разве это не так? — вызывающе бросила Ксения.

— Не совсем так. Есть немножко и правды в ваших словах, согласен: мы поневоле иногда должны идти на компромиссы. Что делать? Без этого нельзя при тех условиях, в которых мы живем. Но, тем не менее, так или иначе, а мы в конце-концов, по мере сил, желаем добра и, насколько возможно, его делаем или, по крайней мере, стараемся делать.

— Во имя чего?

— Разве не все равно, во имя чего? Во имя ли самого добра, an und für sich, как говорят немцы, или во имя других каких-либо побуждений… Только бы дело делалось…

— А вы, например, во имя чего работаете, говорят, по четырнадцати часов в сутки и заставляете работать своих чиновников?

— Это что: допрос строгого следователя? — улыбнулся Павлищев.

— Просто женское любопытство и желание познавать людей! — насмешливо проговорила Ксения.

— А вы их любите изучать?

— Очень. Это так интересно.

— Извольте. Пополню ваш материал, Ксения Васильевна, если вам этого хочется… Я честолюбив.

— Вас, значит, манит власть, только власть?

— И власть, и возможность при ней что-нибудь сделать. И то, и другое.

— Вы не боитесь разочарований? Не думаете, что гонитесь за миражем?.. Сами же вы говорили о компромиссах и о «разных условиях». Значит, вы верите в свои силы? — допрашивала Ксения.

— Конечно, верю! — не без горделивого чувства ответил Павлищев.

— Счастливый вы, следовательно, человек, Степан Ильич! — промолвила как-то загадочно, не то серьезно, не то иронически, Ксения, не вполне доверяя его словам и чувствуя в нем не столько человека, желающего принести какую: то пользу людям, сколько умного беспринципного карьериста и, вдобавок, большого эпикурейца, несмотря на его шумливую деятельность, о которой кричали в городе и указывали, как на какое-то диво.

По крайней мере, лицо Павлищева, выхоленное и слегка рыхлое, и эти мягкие лучистые глаза, и этот округленный подбородок, и толстоватые губы — все, казалось, говорило об его эпикурейских наклонностях. Вдобавок, Ксения перехватила его любопытно-внимательный быстрый взгляд, скользнувший по ее худощавому бюсту и точно мысленно оценивающий его достоинства. И взгляд этот, быстро отведенный, казалось, был совершенно равнодушен.

«Не нравлюсь будущему министру! Видно, он таких худых, как я, не любит!» — подумала Ксения и не. ошиблась. Его превосходительство не нашел ничего «обещающего» в ее тонком и гибком стане, хотя обратил некоторое благосклонное внимание на ослепительную белизну ее шеи, на своеобразную миловидность подвижного и умного лица и на насмешливые серые глаза. Но миллион приданого значительно умалял в глазах Павлищева недостатки девушки, и он подумал про себя, что такая умница-жена отлично бы вела салон и, вообще, производила бы впечатление своей оригинальностью и смелостью взглядов.

«Только эти худые — очень страстные натуры! Пожалуй, заведет себе юнца-любовника в помощь мужу!» — закончил свои мгновенные соображения Павлищев и ответил:

— Несчастным себя не считаю, Ксения Васильевна.

— Это и видно… Впереди вам все улыбается… Будете министром…

— Ну, до этого еще, во всяком случае, далеко, Ксения Васильевна! — улыбнулся Павлищев с той напускной скромностью, которая говорила, что он не совсем убежден, что это уж так далеко…

— Женитесь на какой-нибудь красавице-аристократке…

— Почему именно на аристократке?

— Нужно увенчать здание! — рассмеялась Ксения.

— Прежде нужно кого-нибудь полюбить и быть любимым, Ксения Васильевна.

— Будто уж это так необходимо?

— А то как же? — промолвил Павлищев и сделал удивленные глаза, точно не понимая возможности жениться не по любви.