Константин Станюкович – Откровенные (страница 21)

И, слушая однажды историю его жизни, слушая, как он из ничтожных чиновников, благодаря лишь случаю, выдвинулся, не имея никакой протекции, никаких связей и обязанный всем своей энергии и труду, Ксения проникалась к Павлищеву уважением, считала его недюжинным человеком и сама с ним становилась проще и интимнее, не столько на стороже, в качестве наблюдательницы, как прежде, и, доверяя его рассказам, считала его уж не совсем «человеком 20 числа», а честолюбцем, который мог бы принести себя на алтарь отечества во имя пользы и добра, при известной нравственной поддержке. Человек он во всяком случае честный и порядочный, — предполагала Ксения. Знакомая с его автобиографией без многих «ошибок молодости», предусмотрительно опущенных его превосходительством, как излишняя подробность, и не знавшая всей беспринципной податливости Павлищева, уже доказавшего при двух министрах, что можно с одинаковой талантливостью обсуждать вопрос с совершенно двух противоположных сторон и быть, так сказать, административным «homme à tout faire» — Ксения поддалась своей любви ко всему не совсем обыкновенному и интересному и если и не поощряла прямо, то не препятствовала Павлищеву быть с ней на дружеской ноге и поверять ей все свои служебные и иные огорчения и горести, выслушивая их без обычной своей насмешливости, а напротив, с ласковым участием.

И, порой, в ее самолюбивой головке бродили мечты о роли Эгерии будущего министра. Эта роль нравилась ей. Она могла бы быть его помощницей и вдохновительницей, не показывая ему этого и не оскорбляя мужского самолюбия. Она сумела бы удержать его на высоте положения и не дать ему сделаться только рабом честолюбия. Ее богатство помогло бы этому. Можно сделать много добра и хорошего вместе. Можно не бесследно прожить, направляя власть в хорошую сторону.

Так мечтала иногда Ксения, находясь, сама того не замечая, под влиянием Павлищева и его разговоров, что власть далеко «не мираж, как многие думают.» И он посвящал ее в те закулисные тайны административного храма, которые как будто и подтверждали справедливость его слов.

И как муж, он казался ей недурным мужем… Он, кажется, мягкий человек и недурен собой… Конечно, не молод, но странно было бы ей выйти за какого-нибудь мальчишку. Размышляя об этом, Ксения невольно вспоминала Марка и краснела, чувствуя досаду и какую-то неприязнь к этому «мальчишке». Вероятно, и не ревнив, да и некогда ему будет ревновать, и к тому он умен и понимает сущность ее кокетства, которое никогда не переступит известных границ. Одним словом, брак с Павлищевым не вызывал в Ксении никакой физической брезгливости, и она все более и более осваивалось с этою мыслью и ожидала, когда Павлищев удостоит ее своим признанием и как именно он это сделает. Это во всяком случае любопытно.

Павлищев хорошо видел, что «золотая рыбка» теперь уж совсем «клюнула» и что родители очень желают этого брака. В городе уже говорили о свадьбе, как о деле решенном, и многие коллеги завидовали этому счастливцу, который решительно родился в сорочке: и делает блестящую карьеру, и женится на миллионе.

И в одно веселое, весеннее воскресенье, его превосходительство ехал к Трифоновым с намерением сделать предложение, заранее уверенный в согласии.

XV

Павлищев застал Ксению одну. Ни отца, ни матери не было дома, и его превосходительство обрадовался, что можно будет объясниться без помехи наедине. Уж в уме его готова была маленькая влюбленная речь, которую он скажет, непременно скажет сегодня. Нечего откладывать этого дела в долгий ящик.

Такие мысли мелькали в голове Павлищева, пока он дожидался Ксении в гостиной. Вот и она — необыкновенно моложавая, свежая и хорошенькая сегодня в своем светлом нарядном платье, с оживленным, умным лицом, нежность и белизна которого оттенялись роскошными белокурыми волосами, собранными в виде коронки на маленькой, красиво посаженной, слегка приподнятой головке. На вид Ксении нельзя было дать более двадцати трех-четырех лет.

«Совсем англичаночка» — подумал Павлищев, почтительно кланяясь.

— Отчего не были в четверг у нас, Степан Ильич? Опять заработались? — спрашивала Ксения с обычною дружескою приветливостью, подходя к Павлищеву своей быстрой грациозной походкой и протягивая руку. — Из-за вас я проскучала весь вечер. Не с кем было спорить! — прибавила, она с веселой улыбкой, щуря слегка глаза.

Павлищев сегодня как-то особенно продолжительно поцеловал эту маленькую, узкую, тонкую и ослепительно белую ручку, на мизинце которой горел рубин, осыпанный бриллиантами, и проговорил:

— Был спешный доклад министру… Он ведь у нас нетерпеливый… Я просидел всю ночь и не мог вырваться… А как хотел, если б вы знали…

И, словно бы очарованный, не спуская восхищенного взгляда с Ксении, неожиданно промолвил, слегка понижая голос:

— И как же вам идет это платье, Ксения Васильевна!

— Очень рада, что оно вам нравится. У вас есть вкус! — смеясь, отвечала Ксения. — Садитесь-ка, Степан Ильич… Поболтаем! — прибавила она, опускаясь на диван.

Павлищев сел в кресле напротив и несколько мгновений молчал.

И эти значительные поцелуи руки, и это молчание, и несколько торжественный и сосредоточенный вид прифранченного и благоухающего Павлищева, обыкновенно веселого и легко завязывающего разговор, не оставляли сомнения, что Павлищев явился с формальным предложением. Хотя Ксения и ждала его, но теперь, когда приходилось давать ответ, она втайне была смущена и сама вдруг притихла, в ожидании объяснения, возбуждавшего в ней интерес наблюдательницы и в то же время несколько пугавшего девушку. Почти решенный ею вопрос о возможности брака с Павлищевым теперь, когда эта возможность могла сделаться фактом, снова явился вопросом. Павлищев нравится ей: он умен и интересен, но ведь не влюблена она в него, и он, конечно, не влюблен, а хочет сделать партию… Не он желанный в ее грезах и мечтах… Не он, а другой, не обращающий на нее никакого внимания… А если бы и обратил? Не дура она, в самом деле, чтоб женить на себе мальчишку… Ей двадцать восемь, ему, кажется, двадцать четыре! Это невозможно, глупо, смешно… А она пуще всего боится быть смешной.

И Ксения, снова колеблющаяся, снова не решившая: быть ли ей вдохновительницей будущего министра и женой этого моложавого пожившего эпикурейца, бросив на него взгляд, заметила и веерки под глазами, и рыхлость выхоленного румяного лица, и едва заметное брюшко…

— Ну, какие у вас новости сегодня? — заговорила Ксения, чтоб поскорее прервать молчание. — Ваше мнение, о котором — помните? — вы говорили, — восторжествовало или нет?..

— Я приехал к вам с самой необыкновенной новостью, которая, боюсь, вас поразит, Ксения Васильевна! — отвечал Павлищев значительно и серьезно.

«Начинается» — подумала Ксения и спросила:

— Какая это поражающая новость?

— Сказать, что я решаюсь, несмотря на свои годы — ровно сорок пять, — подчеркнул Павлищев, — сделать предложение одной девушке. Одобряете или нет?

— Это зависит от того, кому вы собираетесь делать предложение…

— Но мои годы?..

— Не кокетничайте своими годами…

— Не буду и продолжаю… Девушка эта очень милая и умная, с которой, мне кажется, жизнь станет и светлее, и краше… У меня нет никого близкого, ни одной души, с которой я мог бы поделиться мыслями, сомнениями; нет существа, которое поддержало бы меня в минуты уныния, слабости, неуверенности в своих силах… А нашему брату это так нужно, — продолжал Павлищев, и голос его звучал, казалось, искренностью, и глаза так почтительно-нежно смотрели на Ксению. — Кто же поддержит, как не друг-женщина?.. Кто скажет правду в глаза, как не она!? А ведь правда так нужна подчас нам, которым никто ее не говорит… Не так ли?..

— И вы… вы, конечно, влюблены в эту девушку? — промолвила, вместо ответа, Ксения, поднимая на Павлищева свои улыбающиеся недоверчивые глаза.

Она догадалась, конечно, кто эта «милая девушка», и была очень довольна удобной иносказательностью этого объяснения…

«Это он умно придумал!» — мелькнуло в ее голове.

— В мои годы не влюбляются, Ксения Васильевна. Это привилегия молодости… В мои годы привязываются и любят! — проговорил Павлищев с горячностью…

— И что же, эта ваша «милая» девушка хороша?

— Не красавица, но…

— Но что? — лукаво бросила Ксения.

— Хорошенькая и необыкновенно мила… И главное — совсем не похожа на петербургских барышен… Серьезная и интересуется тем, что дорого всякому мыслящему человеку…

— А вы ей нравитесь, как вам кажется?

— Мне кажется, что она относится ко мне хорошо и немножко расположена ко мне. Вот что мне кажется, Ксения Васильевна…

— Только расположена, не более?

— Чтоб узнать об этом, я и решил сделать ей предложение, убедившись, что серьезно привязан к ней! — с чувством отвечал Павлищев.

И, взглядывая на Ксению, спросил:

— Как вы думаете, не смело это с моей стороны?

— Смелость города берет, Степан Ильич, а не то, что жену.

— Что она ответит? Захочет ли связать свою судьбу с моей, быть другом, помощницей и любимою женой?

Павлищев примолк и, в ожидании ответа, глядел на Ксению. Та сделалась вдруг необыкновенно серьезна.

Прошла секунда-другая молчания.

— Не одобряете моего намерения? Ведь вы понимаете очень хорошо, кто эта милая девушка, руки которой я решился просить? — прошептал, наконец, Павлищев, несколько взволнованный и смущенный молчанием Ксении.