Константин Соловьёв – Раубриттер (IV.II - Animo) (страница 47)

— Белое Братство, — Блудница кивнула, что-то припоминая, — Да, мне тоже приходилось о них слышать. Не солдаты, скорее тайные агенты — курьеры, телохранители, соглядатаи. Говорят, их услуги стоят столь дорого, что только герцогам по силам их нанимать.

— Дороже, чем поезд, налитый кровью, как насосавшийся комар? — ехидно осведомился Ржавый Паяц, — Как по мне, от этого дела пахнет сеньорскими интригами, и посильнее, чем от дохлого осла на рыночной площади. Ясное дело. Какой-то высокородный ублюдок выжал досуха пару тысяч своих подданых, чтоб заработать себе пару вагонов золота. И отправил по-тихому через глухой лес, приставив охрану из этих белых ублюдков. Вот и…

Единственным, кто его не слушал, был Олеандр Бесконечный. Неестественно спокойный, вечно сосредоточенный, неизменно молчаливый, он стоял в стороне, утратив интерес к истекающему кровью вагону, и крутил что-то в своих длинных ловких пальцах, пристально рассматривая. Гримберт не сразу понял, что это — какой-то увесистый ком из оплавленного металла, но рутьер разглядывал его так пристально, точно тот был сложным и дорогим украшением.

«Что это?» — вдруг спросил Аривальд. Внезапно, как всегда спрашивал в последнее время.

Гримберт хотел было досадливо шикнуть на него, заставив убраться обратно в чертоги воображения, но сдержался. И даже заставил «Убийцу» увеличить изображение в визоре, сфокусировав камеры.

Не просто ком стали, понял он через несколько секунд, какой-то хитрой формы и оттенка.

Печать. Та самая печать, которую Олеандр снес с опломбированного замка, отпирая вагон. Понятно, почему она привлекла внимание рутьера — металл был тускло-серебристым, причудливо блестящим на изломах.

Но это было не серебро.

Гримберт ощутил, как ожесточенно стучащее под ребрами сердце замедляет свой бег.

Ему не требовалось большое увеличение, чтоб разглядеть детали печати. Он и без того знал их в совершенстве, весь образованный ими сложный узор из едва видимых травленых линий. Потому что часто украдкой рассматривал, пробравшись в отцовский кабинет.

Телец, вставший на задние ноги, окруженный сложной вязью из математических символов и хитро устроенных крестов. Печать была изготовлена не из серебра и не из стали, а из сложного сплава различных элементов, состав которого охранялся не менее тщательно, чем казна Туринской марки. Металлический ком, который вертел в своих руках Олеандр, имел уникальный изотопный состав, а кроме того — еще две или три степени хитроумной защиты, замаскированных на высочайшем уровне.

Все эти меры предосторожности служили одной-единственной цели. Подтвердить всякому сомневающемуся лицу, что человеком, запечатавшим замок, был не какой-нибудь самозванец, а маркграф Туринский собственной персоной.

Сердце сделало пару тяжелых затухающих ударов.

Кажется, мироздание избавило его от неприятной работы. Не придется докладывать отцу о страшной находке, сделанной в Сальбертранском лесу. Отец и так знает о ней. Это он отправил караван с его страшным грузом в путь. Это он собственноручной опечатал драгоценные вагоны. Тысячи литров свежей крови, слитой на сангвинарных фабриках. Крови, рожденной в Туринской марке, как рождены виноградные лозы, только куда более густой, чем сок их плодов.

Отец знал.

Сердце неуверенно заколыхалось в груди, точно вялая амеба, пытающаяся найти более подходящую форму.

Отец не случайно лишил своего внимания Сальбертранский лес. Не потому, что не заботился о землях предков. Не потому, что экономил на его охране. Он просто не хотел, чтобы кто-то из его собственный егерей или рыцарей наткнулся на этот страшный груз, направленный тайными дорогами через глухие места. Не знал же он, в самом деле, что его беспутный отпрыск-сорвиголова в компании со своим оруженосцем, таким же пустоголовым мальчишкой, отправится в Сальбертранский лес, чтобы вершить рыцарские подвиги…

Караван, охраняемый молчаливыми Ангелами из Белого Братства, двигался из Турина на север. На север, в…

«В Женеву, — спокойно произнес Аривальд, забрезжив искрой в темном уголке его сознания, похожего на душный сырой подвал, — Этой кровью твой отец выплачивал свой долг графу Лауберу».

Нет.

Нелепица.

Совершенно бессмысленно.

Черт, до чего же медленно бьется сердце, как бы вовсе не остановилось…

Отец — свет туринского рыцарства, гордость бесчисленного множества венценосных предков, маркграфов Туринских, защитник Востока, бесстрашный владетель и сподвижник христианской веры. Рыцарь никогда не станет платить долг кровью. Своей — может быть, но не своих подданных. Это противоречит рыцарским добродетелям и обетам, это отвратительно и противоестественно, это…

Воображаемый Аривальд, удобно устроившийся в бронекапсуле, махнул рукой в сторону замершего каравана. Крови из его вагонов натекло уже столько, что растерянно бродящие вокруг рутьеры с трудом вытягивали сапоги.

«Может, не самый плохой подвиг для первого раза, а, Грим? — спросил он тихо, — Уж точно лучше, чем подвиг мессира Брауштейна, съевшего сорок жареных уток за раз. Но, наверно, в церковный информаторий такие не вписывают…»

Сердце билось оглушительно быстро, однако — забавное дело — кардио-датчики «Убийцы», отслеживающие его сердечный ритм, уверяли, что оно делает не больше семидесяти ударов в минуту. А ведь сердце ухало так громко и быстро, что потряхивало все тело.

— Чувствуете? — Бальдульф вдруг резко поднял руку.

Он был единственным из рутьеров, не погрузившимся в тягостную задумчивость. И сейчас вдруг напрягся, вслушиваясь во что-то.

Во что? Гримберт обвел распростертые изрубленные тела взглядом, силясь разглядеть движение. Быть может, кто-то из Белого Братства уцелел? Даже если так, едва ли он представляет опасность, но…

— Как будто гул какой-то… — неуверенно заметил Бражник, наблюдая за тем, как по поверхности заполненного до краев ведерка в его руке бегут едва заметные круги, — На подземную дрожь похоже. В наших краях говорят, так земля волнуется, ежли, значит, отцеубийцу без молитвы захоронить. Один епископ даже говорил…

— Идиоты.

Ржавый Паяц развернулся на своих изъеденных некрозом и ржавчиной ногах. Похожий на полуистлевшую куклу, обожженный жаром схватки, сейчас он смотрел на своих уцелевших Гиен с презрением.

— Вы что, еще не сообразили?

Орлеанская Блудница вздернула бровь.

— Что мы должны были сообразить, безумный старик?

— Караван, — Паяц ткнул искореженным скрипящим пальцем в истекающий кровью вагон.

— Ну?

— Стража из Белого Братства, — он указал пальцем на мертвых Ангелов.

— Да?

— Здесь тысячи мюидов свежей чистой крови. Целое богатство. Неужели вы думаете, что тот, кто его отправил, понадеялся бы на две дюжины никчемных овцелюбов? Что он не приставил бы к своему сокровищу защиту понадежнее?

— Но мы…

Ржавый Паяц рявкнул так, что крик едва не разорвал его ветхое горло:

— Прочь, идиоты! Уходите!

Это не мое сердце так оглушительно бьется, внезапно понял Гримберт. Кардио-датчики «Убийцы» не врали. Этот звук не был рожден в бронекапсуле, он поступал извне. Тяжелый равномерный стук, доносящийся невесть откуда, но заставлявший пропитанную кровью кашу под их ногами едва заметно вздрагивать.

Первым, кто это понял, был Бальдульф.

— Назад! — рявкнул он, разворачиваясь к Гиенам, — Прячьтесь!

Над заснеженным лесом, укрывавшим извилистую дорогу, вдруг качнулось что-то грузное, тяжелое, точно из мерзлой плоти Сальбертранского леса вдруг выскочил на поверхность огромный фурункул. Только фурункул этот состоял не из рыхлой земли, он тяжело качался, раздвигая деревья, и даже с изрядного расстояния был хорошо слышен тонкий треск лопающихся стволов.

Они быстро все сообразили, кажется, еще быстрее, чем Гримберт успел оправиться от неожиданности. В конце концов, они были рутьерами, а значит, самыми совершенными хищниками из всех. Может, не все из них поняли, что происходит, но подчинились древним рефлексам, приказывающим убираться прочь.

Рутьеры бросились прочь от замерших вагонов, оставляя в рыхлом снегу алые следы.

Бальдульф несся быстрыми короткими прыжками. Ржавый Паяц, прихрамывая и богохульствуя, мчался за ним. Блудница и Олеандр тащили за собой потерявшего сознание Виконта. Прочий сброд устремился следом за ними.

Может, «Смиренным Гиенам» не доставало понимания тактических принципов, дисциплины и самопожертвования, но если они и чуяли что-то в совершенстве, так это момент, когда надо спасать свою шкуру.

Но они, конечно, не успели.

Часть 8

Гримберту доводилось видеть куда более внушительные машины. Чего стоил один только «Великий Горгон», самый тяжелый рыцарский доспех восточных рубежей. Когда, управляемый Алафридом, он ступал на мостовую Турина, чтобы принять участие в ежегодном июньском параде во славу Иоана Крестителя, из домов выскакивали даже немощные старики. Не потому, что хотели поглазеть на торжественное шествие герцога де Гиень, а потому, что боялись, как бы их ветхие дома не обрушились им же на головы — от поступи «Горгона» земля ходила ходуном.

Великанов сродни «Великому Горгону» во всей империи набралось бы едва ли полдюжины, на востоке машины такого класса и подавно были редкими гостями. Туринские рыцари, закаленные в жаре беспрестанных стычек с лангобардами, предпочитали доспехи полегче, упирая не столько на монументальную броню и орудия титанической мощи, сколько на подвижность и универсальность.