Константин Соловьёв – Раубриттер (IV.II - Animo) (страница 46)

Вагон был заполнен под завязку, но не штабелями шелка и не венецианской посудой. Не было там и емкостей с драгоценными специями или тончайшего богемского стекла, прозрачного как перья архангелов. Все свободное пространство вагона было уставлено громоздкими бочками, подогнанными одна к другой. Только едва ли эти бочки были изготовлены трудолюбивыми туринскими бондарями.

Полупрозрачные, как кости поверженных Ангелов, они были наполнены тяжелой вязко колышущейся жидкостью, которая выглядела черной, как полуночное небо. Судя по пузырькам на поверхности и обилию шлангов, сложной паутиной тянущихся изнутри, все эти сосуды были подключены к сложной системе аэраторов, фильтров и Бог знает, чего еще. А еще в вагоне царил холод, от которого на бочках серебрилась изморозь. Холод, который Гримберт отчего-то ощутил сквозь толстую броню своего доспеха.

Не бочки. Медицинские контейнеры. А вязкая жидкость, колышущаяся в них, журчащая из нескольких пробитых бочек, наполняющая морозный воздух запахом старой меди, это…

— Кровь, — Бальдульф произнес это каким-то удивленным, не свойственным ему тоном, — Чтоб мне пресвятая Мария отдалась за медный обол, это чертова кровь. Да сколько же ее здесь?

— Каждая бочка примерно с мюид[39], - негромко ответила Блудница, тоже потрясенная, — Здесь чертова уйма крови, даже если брать один вагон. А если все они…

Блудница не закончила — не было нужды. Рутьеры, выстроившись перед распахнутым вагоном, молча наблюдали, как журчащие багровые ручьи превращают утоптанное снежно-кровавое месиво в подобие вязко колышущегося нефтяного пруда. Ржавый Паяц безотчетно скрежетал своими когтями, видно, и сам впервые видел что-то подобное.

Поезд, налитый кровью, подумал Гримберт, ощущая, как дурнота внутри него переливается в какое-то новое качество. Огромный механический москит, ползущий сквозь заснеженный лес, чье брюхо наполнено тысячами мюидов крови. Не той, которой мы привыкли причащаться в храмах, другой. Самой настоящей, может, еще теплой…

— Здесь больше крови, чем императорский сенешаль пролил за время своей последней компании, — пробормотал Бальдульф, не в силах оторвать взгляда от истекающих багряной жидкостью сосудов, — Это ж сколько человек надо досуха выжать, чтоб столько бочек заполнить?

— Тысячу? — вяло предположила Блудница, — Десять тысяч?

«Смиренные Гиены» переминались, не решаясь подойти к страшному вагону. Привыкшие к крови — своей и чужой — все они сейчас, должно быть, ощущали нечто противоестественное в этом страшном грузе. Та кровь, которую они привыкли выпускать своим противникам, была горячей, живой, а эта… Эта была упакована в контейнеры с какой-то холодной медицинской заботой.

— Ах, пахнет-то как сладко! Накажи меня Господь, ничто не пахнет так, как свежая кровь, даже вересковый мёд! Должно быть, это через эритроциты…

Бражник, отдуваясь, подошел к распахнутому вагону, переступая через мертвые тела. Кулеврину он держал небрежно на плече, как пастухи держат свои посохи. В свободной руке он нес небольшое серебряное ведерко.

— Кровь, значит, настоящая? — негромко спросил Бальдульф.

Бражник пошевелил носом. На его бугристом лице ноздри казались лепестками закрученного алого мяса.

— И высшего сорта при том, насколько я возьмусь судить. Отфильтрованная, почти без консервантов, их-то я сразу чую. Может, неделю назад разлили, а может, даже того меньше.

— И где… куда этот груз мог направляться?

Бражник удивился.

— На сангвинарную фабрику, куда же еще. Там ее почистят еще разок, разложат на плазму, отфильтруют, вычистят грязь, да и отправят по делу. Что сеньорам перельют, что для выращивания всяких бактериальных культур пойдет, что в лаборатории…

Не обращая внимания на хлюпающее черное месиво под ногами, Бражник подставил серебряное ведерко под ближайшую струю и стал зачарованно наблюдать, как оно наполняется.

— Извольте извинить, ежли что, — пробормотал он извиняющимся тоном, — Токмо мне это для здоровья положено, моя-то собственная уже жидковата, печень, дрянь старая, совсем чистить перестала…

— Чистая, значит, — Орлеанская Блудница кивнула, но, кажется, больше сама себе, — Значит, и стоит недешево?

Бражник фыркнул.

— Это само жидкое золото! — возвестил он, взбалтывая свое ведерко и пытаясь разглядеть осадок, — Каждая тутошняя капля стоит поболее, чем самые драгоценные духи из Прованса. Сразу видать, умеючи готовили. Выжимали на совесть.

Гримберт стиснул зубы, чтоб запереть в желудке судорожно извивающуюся, как ядовитый паук, дурноту.

Не просто механический москит, насосавшийся крови. Кто-то готовил этот караван, кто-то сливал тысячи литров живой еще крови, кто-то заботливо наполнял бочонки и настраивал аэраторы и холодильные установки, чтоб ценный товар не испортился в пути. Он бы и не испортился, кабы слепому правосудию не вздумалось отправить ему наперерез грязных хищников-гиен.

Мало того, если шпионы Вольфрама были правы, этот страшный караван отправлялся не откуда-нибудь, а из Турина. Кто-то в Турине, под самым боком у отца, наладил страшное дело на человеческой крови, безжалостно сливая ее и отправляя тайной дорогой прочь, чтоб обменять у кого-то на золото и серебро.

Мысль об этом, черной змеей скрутившаяся в животе, мгновенно остудила еще кипящую от адреналина кровь, превратив ее в холодную слизь. Деньги на крови. Не требовалось разбираться в цифрах так хорошо, как Аривальд, чтобы понять — за содержимое этого каравана заплатили своими жизнями тысячи, тысячи людей. Может, это были никчемные крестьяне, бедные ремесленники и жалкие калеки, но даже они были рабами Божьими, не заслуживающими такой участи.

Гримберт с трудом удержался от того, чтобы не разнести булькающие бочонки в черепки одной длинной очередью, истратив остатки патронов. Распахнувший свое чрево вагон показался ему чем-то сродни гигантской раке, только чудо, находившееся внутри, было проклятым чудом, явленным самим дьяволом.

Пожалуй, «Смиренные Гиены» теперь представляли собой не самую большую проблему маркграфа Туринского. Их, по крайней мере, можно перетравить, как зайцев, отправив в погоню рыцарское воинство. Но это…

Нет, подумал Гримберт, рыцари тут не помогут. И даже мощнейшие туринские реактивные минометы тоже будут бесполезны. Придется искать, вскрывать, допрашивать. Может, даже привлекать Святой Престол и самое жуткое и зловещее его дитя — Инквизицию. Придется вскрывать зловонные язвы, чтоб обнаружить источник этого страшного чуда, вскрывать, не обращая внимания на запах.

Но отец справится. Гримберт впервые ощутил, как в душе образуется какая-то твердая, несущая успокоение, жилка. Отец, без сомнения, справится. Может, про его мудрость не ходят легенды, как про мудрость Алафрида, может, он не такой специалист по шахматам, как Папский камерарий, но в его жилах течет то, что на долгие века сделало рыцарей Турина самой могущественной силой восточных окраин империи, грозой еретиков, лангобардов и мятежников — неистребимый рыцарский дух. Отец докопается до правды, сколько бы некрозных язв ни пришлось ему вскрыть. И уничтожит мерзавцев, делающих деньги на христианской крови.

— Значит, все это до черта стоит? — резко спросила Блудница, — Что ж, нюх не подвел старого хрыча, добыча и верно богатая…

Бражник удовлетворенно кивнул, взвешивая в руке серебряное ведерко, наполненное тягучей густой жидкостью, отчего передернуло даже Ржавого Паяца. Взгляд у него был алчный, как у пьяницы, разжившегося изысканным вином с графского стола.

— За этот караван, ежли его груз продать, можно снарядить, пожалуй, отдельный Крестовый поход! И не на телегах, как бывало, а всамделишный, чтоб земля от рыцарских ног звенела. Что ж удивительного, что его альбафратрумы охраняли!

Бальдульф и Блудница встрепенулись. Одновременно, как хорошо выдрессированные псы.

— Что?

— Кто?

Бражник подошел к ближайшему распластанному в снегу Ангелу. Удивительно, но его изломанное тело даже в смерти не потеряло своей нечеловеческой изящности, разрубленное напополам страшным ударом лицо кротко взирало на рутьеров потухшими глазами, похожими на полупрозрачные плоды райского древа. Бражник коротко пнул сапогом свисающую ангельскую руку. Только сейчас Гримберт смог разглядеть, что плоть на кончиках ее пальцев была ободрана, обнажая не кости, но тусклые узкие лезвия.

— Альбафратрумы, — легко пояснил командир рутьерской артиллерии, — Наемники, значит, и из дорогих. Я-то сам с ними дела не имел, но наслышан. Редкие птицы, особливо в здешних краях.

— «Альба Фратрум», — Виконт Кархародон с трудом держался на ногах, не обращая внимания на изломанную окровавленную культу, торчащую из его плеча, — Это на латыни. «Белое Братство».

Бражник пожал своими кривыми скособоченными плечами.

— Мож и так. Вам оно виднее. Я-то сам с этими господами не работал, только слышал всякое.

Бальдульф нахмурился.

— Это святоши?

— Никак нет. Это светский орден, мирской, значит. Деликатные господа, берутся не за всякое дело, а если берутся, то плату требуют только венецианскими цехинами, такое уж у них условие. Тела у них перестроены по высшему разряду, легкие как перышко, а рубятся ну словно черти. Кабы не мессир рыцарь, от вас бы, пожалуй, одно кровавое тряпье и осталось. И от меня со всей собачьей артиллерией…