Константин Соловьёв – Fidem (страница 62)

– Это ведь был «Керржес»? – неуверенно спросил Ягеллон.

– Да. Оказавшись в безвыходном положении, Шварцрабэ использовал его против себя же. Может, он был болтуном, но выход нашел вполне достойный. Для подобного нужна смелость. Как по мне, это подходящий последний аккорд для Грауштейнского чуда. В конце концов демон сожрал того, кем был призван в мир.

– Credo in Deum, Patrem omnipotentem, – пробормотал приор Герард в полузабытьи. – Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum…

– Можем вместе помолиться за его душу, господин приор, – голос Ягеллона понизился до того, что едва не перешел в шепот. – Пытаясь избежать суда, сир Хуго обрек ее на страдания, о которых не мог и помыслить, но мы можем облегчить его участь, если…

Гримберт ощутил, как в его глотке лопнул колючий комок вроде застарелого нарыва. Но если нарыв обычно исторгает из себя гной, этот исторг наружу лишь колючий злой смех.

– Бросьте, сир Ягеллон. Вы в самом деле считаете, что приор Герард оплакивает душу Шварцрабэ? Он оплакивает свою собственную участь, поскольку понимает, что его ждет. Он мог вымолить прощение за страшное Грауштейнское чудо, если бы смог завладеть «Керржесом». Увы, тот отправился на дно вслед за хозяином. Теперь даже инквизиции не узнать, что он из себя представлял, как действовал и как управлялся. А может, это и к лучшему. Ответы, которые дают демоны, редко приносят счастье.

«Вопящий Ангел» больше не походил на исполненную ярости боевую машину. Теперь это было неподвижное изваяние из щербатого обожженного металла, возвышающееся на краю монастырской башни. Изваяние, внутри которого сейчас, должно быть, скорчился, подвывая от ужаса и предчувствий, гниющий ком плоти, именовавший себя прежде приором Герардом.

Гримберт не знал, как капитул ордена накажет приора за Грауштейнское чудо, но не сомневался в том, что тот проявит недюжинную изобретательность, свойственную святошам в Рачьих войнах. Насчет этого у него было много предположений, в высшей степени заманчивых и стимулирующих воображение.

Быть может, его наградят прогрессирующей формой фибродисплазии, которая подвергнет его и без того изувеченное тело мучительной кальцинации, превращая соединительные ткани и мышцы в сплошную бесконечно разрастающуюся кость – пока та не начнет рвать остатки покровов, вырываясь наружу, навеки заточая умирающего приора в сплошной костяной экзоскелет.

А может, в его ткани внедрят сотни раковых клеток, обеспечив их питательным раствором и стимулирующими гормонами. Сотни внутренних чудовищ начнут заживо рвать приора Герарда, точно волчья стая, превращая его в одну огромную исходящую кровью язву.

Или же его наградят каким-нибудь сложным аутоиммунным заболеванием из тех, что штучно создаются Святым престолом в удаленных от мира монастырях, – одним из тех, которые заставляют антитела остервенеть в припадке неуемного голода, атакуя клетки собственного тела, отчего то пожирает само себя, захлебываясь в лимфе и продуктах распада тканей…

Гримберт не знал, какую пытку выберет для приора Герарда Святой престол, но очень хотел представить ее себе во всех подробностях.

Правильно говорят святоши, самоуверенность – это могильный камень всех устремлений. И чем крупнее игра, тем больше шансов, что этот камень размозжит твои кости. Шварцрабэ тоже самоуверенно полагал, что может бесконечно поднимать ставку, но вот он – превратившийся в расползающееся по воде масляное пятно, вместе со всеми его хитростями, амбициями и устремлениями. По сути, подумал Гримберт с колючей усмешкой, Шварцрабэ тоже погубило чудо, пусть и не то, которое он пытался сотворить. Какова была вероятность того, что два года назад в лесу я повстречаю именно того человека, чью личину он решил присвоить? В империи тысячи рыцарей, но карты сошлись именно так – к несчастью для него.

– Бедный малый, – пробормотал он, заставляя «Серого Судью» отвернуться от Сарматского океана. – Мне он в некотором смысле даже нравился. Но он сделал ошибку, которую часто совершают неопытные шулера. Сел играть с судьбой.

Томаш встретил его слова тяжелым кивком «Жнеца».

– А судьба всегда играет, как старая сука.

В невыразительном голосе Ягеллона послышалось нечто вроде усмешки.

– Вечно забывает карты в рукаве.

Рыцари негромко засмеялись, мгновением позже к ним присоединился и Гримберт. На смену напряженным боевым позам, подготовленным к отдаче орудий, пришли более расслабленные, да и сами орудия давно смотрели вниз в походном режиме. Однако этот смех почему-то не родил внутри Гримберта облегчения, напротив, задребезжал в тончайшей электросети нервной системы, рождая внутри тревожный треск. Это было похоже на внутренний зуммер «Серого Судьи», предупреждающий об опасности.

Но опасности не было. Гримберт машинально проверил радиационный фон и состав воздуха в кабине – ничего угрожающего. Изнуренный передозировкой ацетилхолина мозг, похожий на разварившееся тряпье в костяной чаще, отчаянно отказывался трактовать сообщаемые ему тревожные сигналы. Гримберт дрожащей рукой провел по покрытому коркой из пота и грязи лицу.

Может, это «Керржес»? Может, перед своей смертью Шварцрабэ натравил на него свое чудовище?..

Нет. Глупость. Не может быть.

Переутомление. Просто сильнейшее нервное переутомление. Надо как можно скорее покинуть эту обитель серого камня и больше никогда не вспоминать о ней. Месть свершилась, свершилась так, как и должна была, если его что-то и гнетет, так это кислотные ожоги, оставленные его собственной совестью. Через какое-то время они зарубцуются и покроются нечувствительной коркой, а там…

Судьба… старая сука… карты в рукаве…

Он вдруг ощутил себя так, будто по его венам вместо крови потек жидкий азот. В горле еще продолжал трещать смех, а внутренности уже обожгло ослепительной истиной, распахнувшейся вдруг тысячей пастей с бритвенно-острыми зубами. Измочаленный в кашу мозг отчаянно пытался поспеть, но походил на барахлящий компьютер, захлебывающийся в каскадах неправильно составленных команд.

Судьба… Карты… Сука…

Арбория.

Это слово оказалось крохотным ключом, отпирающим ледяную бездну.

Ягеллон и Томаш внезапно перестали смеяться. Возможно… С мучительным, точно тишина перед разрывом снаряда опозданием Гримберт сообразил, что произнес последнее слово вслух.

– Арбория.

– Что?

– Похлебка по-арборийски, – тихо произнес он, ни на кого не глядя. – Неудачный штурм четыре года назад. Вы были там. Вы оба.

Башня «Жнеца» со скрипом повернулась, уставившись в его сторону.

– Что это вы такое несете, черт вас побери?

Должно быть, фильтрационная система «Серого Судьи» работала с перебоями – Гримберту показалось, что он набрал полную грудь ядовитых ртутных паров.

– Вы были в войске сенешаля. Среди прочих раубриттеров.

– Чего?

– «Не совершите ошибку, которую часто совершают неопытные шулера, господин прелат. Не садитесь играть в карты с судьбой. Судьба всегда играет как старая сука – вечно забывает карты в рукаве…» Эти слова я произнес на военном совете, когда мы стояли под Арборией. Тогда это показалось мне чертовски остроумным, и многие раубриттеры выли от смеха…

«Ржавый Жнец» и «Варахиил» едва заметно шевельнулись. Являющие собой полную противоположность друг другу, непохожие как в целом, так и в мелочах, на какой-то миг они показались Гримберту почти одинаковыми. Было что-то общее в том, как напряглись их механические тела.

Он услышал тяжелый гул – это тяжелые суставчатые ноги «Вопящего Ангела» развернули корпус лицом к «Серому Судье».

В хлюпающем голосе приора Герарда Гримберту послышалось что-то вроде благоговейного удивления.

– Гримберт? Маркграф Гримберт Туринский? Это вы? Это вы там, под этой броней?

«Серый Судья» попятился. Гримберт не отдавал ему команды, механическое чутье отреагировало само, уловив в его мыслях набор образов, превратившийся в скользящий по синапсам нейросигнал.

Приор Герард засмеялся. Это звучало жутко и выглядело жутко – многотонная громада «Ангела», похожая на исполинского краба, сотрясалась, скрипя суставами. Но это был не «Керржес». Гримберт ощутил это с непонятной ясностью. Это не «Керржес» заставил приора Герарда хохотать.

– Черт возьми! – Заклепки «Ангела» задребезжали от напряжения, точно какая-то чудовищная сила пыталась разорвать его изнутри. – Это вы внутри этой консервной банки? Великий Боже! Вы… вы… Это потрясающе! Это… Дьявол!.. Ох, дьявол!

Ты идиот, Паук. Берхард был прав. Твоя глупость погубит твои планы и в конце концов погубит тебя самого.

Ты только что выдал себя, сам того не заметив.

Отдал себя в руки злейшего врага.

Ты только что проиграл, Паук.

Ему захотелось потерять сознание. Рвануть нейроштифты из затылка, так, чтоб из глаз посыпались разноцветные трещащие искры, и провалиться глубоко в бесцветную бездну. Если повезет, он успеет сделать это, прежде чем «Вопящий Ангел» парой выстрелов разнесет его доспех, превратив в беспомощного заложника, заточенного в бронекапсуле…

– Маркграф Туринский. Гримберт. Паук, – гнилой рот приора Гримберта, казалось, ласкал эти слова, обсасывая, точно сладкие кости. – Как удивительно встретить вас здесь, так далеко от своих родовых владений. С каких пор вам стал немил Турин с его сладкими виноградниками? Что заставило отправиться в эти неблагодатные северные земли?