Константин Соловьёв – Fidem (страница 53)
От второго выстрела он ушел чудом. Хотел сделать правый поворот, но в последний миг передумал – и сделал левый на три четверти. Это спасло ему жизнь, потому что снаряд, тяжело ухнувший на том месте, где он предполагал находиться, был не фугасным, а комбинированным бронебойным. Врезался в мостовую, пропахав в ней борозду в двадцать метров длиной.
Почему медлят мортиры приора? Почему…
Севший ему на хвост лазарит оступился, на миг потеряв скорость, но возобновить преследование не успел. Прямое попадание бетонобойного снаряда впечатало его в стену собора, заставив сталь и камень сплавиться друг с другом.
Может, у приора Герарда и сгнили веки, но глаза все еще были достаточно остры.
– Влево! – рявкнул радиоэфир голосом приора. – Не стой, как статуя!
И танец продолжился. Танец в обжигающей буре, лишенный и подобия грациозности, наполненный огнем и скрежетом стали. В какой-то момент Гримберт ощутил, что уже не отдает мысленных приказов «Судье», что тот двигается будто бы по собственной воле, искусно маневрируя между грохочущих огненных цветков. Время от времени он стрелял, но больше для того, чтобы привлечь внимание своих безумных противников, чем руководствуясь желанием причинить им серьезный ущерб. Мортиры приора Герарда, не идущие ни в какое сравнение с его трехдюймовками, и так учиняли в хаотических рыцарских порядках ужасную жатву, кромсая их, точно огромным плугом.
Маневрирование в подобной манере требовало сильного расточительства сил. Это походило на попытку фехтовать с дюжиной противников сразу. Можно удерживать внимание на одном источнике опасности или на двух. На пяти или шести, если с детства тренировать разум и обладать умением концентрации. Но дюжина?..
Слишком много факторов для анализа, слишком много вводных, слишком много источников угроз. «Золотой Тур» с легкостью взял бы на себя большую часть задач, включая алгоритмы движения и уклонения, но «Серый Судья» не был «Золотым Туром». Он требовал постоянного участия хозяина и неослабевающего контроля с его стороны.
В какой-то миг Гримберт утратил возможность постоянно держать концентрацию, и поле боя рассыпалось, подобно мозаике с церковного свода, на сотни и тысячи несвязанных друг с другом деталей.
Залитый кровью монах, ворча, грызет собственные пальцы, зажатый в остове доспеха.
Объятый пламенем рыцарь слепо бьется раз за разом в стену собора, механически, как заводная кукла.
Двое других сцепились в единое целое и, забывшись, лупят друг друга орудийными стволами, точно пьяные докеры, то ли израсходовав боекомплект, то ли потеряв даже те цепочки нейронов, которые отвечали за навыки стрельбы…
Но Гримберт знал, что долго эта страшная битва не продлится. Можно поддерживать предельную мысленную концентрацию какое-то время, не доверяя контроль автоматике, но каждая минута опустошает отнюдь не бездонный запас сил. От чудовищного напряжения голову ломило, будто в каждый висок вогнали по цельнокованому гвоздю, поле визора время от времени озарялось бесцветными тускло пульсирующими звездами.
Поворот, поворот, поворот…
В какой-то миг он ошибется. Незначительно, на один или два градуса. Но этого окажется достаточно, чтобы смять броню «Судьи», точно яичную скорлупу. Нельзя уповать на удачу вечно.
Чей-то выстрел ударил его в грудь, развернув на пол-оборота и едва не опрокинув. Повреждение внешних бронепластин, утечка масла, перебиты патрубки охлаждающей системы. Почти тотчас лязгающая очередь из автоматической пушки хлестнула по правому наплечнику.
Это не я совершил ошибку, подумал Гримберт. Просто нельзя испытывать удачу бесконечно. Он сам сунулся в этот безумный водоворот.
Еще одно прямое попадание сотрясло корпус «Серого Судьи», заставив Гримберта вскрикнуть. Следующее станет последним, хладнокровно подумал он. Возможно, я вовсе не успею его почувствовать, просто скользну в ледяную толщу воды, стирающей все мысли и чувства…
Его обступили со всех сторон. И хоть фигуры эти шатались, изрыгая огонь, он сразу понял, что отрезан. Неуклюжие и безумные, они все еще оставались убийцами, и он разъярил их достаточно для того, чтоб они забыли про все на свете.
Гримберт всадил снаряд в чью-то лобовую броню, рванул «Судью» в сторону, понимая, что это уже ничего не даст, жалея лишь о том, что не успел перед смертью увидеть гибель приора Герарда…
– В сторону, чтоб тебя!
Что-то огромное, неповоротливое и исторгающее из себя потоки раскаленного воздуха врезалось в лазаритов с тыла. Это было какое-то библейское чудовище, покрытое ржавчиной тысяч веков, но все еще живое – и оглушительно рычащее. Ослепительно полыхнувший в ночи луч лайтера полоснул по башне ближайшего к «Судье» лазарита, в стороны брызнули бледные капли расплавленного металла. Башня распалась на части, точно сырная голова, по которой хватили остро отточенным ножом, в ее глубине Гримберт успел заметить тело монаха, рассеченное на несколько частей, дергающееся в коконе амортизирующей сетки.
– Шлюхино отродье! На! Угостись за счет старого Томаша! Ату!
Красавчик Томаш не утруждал себя боевыми кличами, не цитировал Святого Писания, не вел счета поверженным противникам. Вместо этого он сквернословил по-франкски и на ломаной латыни, и с такой яростью, с какой сам Герард не читал проповеди.
Его «Ржавый Жнец» походил на какое-то варварское орудие, чудовищное в своей жестокости. Он не искал элегантных ходов, он действовал с грубым напором, если у него и были тактические схемы, то примитивного свойства, грубые, как сам сир Томаш. Но при этом они были безжалостно эффективны.
Тех лазаритов, которые сумели ускользнуть от этого натиска, аккуратно добивал «Варахиил». Этот двигался по полю боя почти беззвучно, легко уклоняясь от огневого контакта и вступая в бой только на тех условиях, которые считал для себя выгодными. Росчерки его огня казались изящными и почти незаметными в общем гуле, но Гримберт видел, до чего они смертоносны.
Эти двое стоили целой армии. Подстраховывая и прикрывая друг друга, они смяли лазаритов с безжалостностью горной лавины и разметали по всей площади. Даже будь безумные монахи хоть сколько-нибудь организованы, это едва ли дало бы им в бою какие-либо преимущества.
Бой быстро превратился в бойню, в истязание, в охоту. Лазариты не искали бегства, но Томаш и Ягеллон ловко отсекали их друг от друга и разделывали, хладнокровно и споро, как охотники разделывают перепелок на привале.
Гримберт не заметил того момента, когда все закончилось. Возможно, он не заметил бы и прямого попадания – мозг с трудом ворочался в своем костяном ложе, истощенный до предела и с трудом сознающий окружающее.
– Закончили.
«Ржавый Жнец» устало опустил еще дымящиеся стволы орудий. В голосе его хозяина не было радости, лишь холодное удовлетворение человека, выполнившего свою работу. Где-то невдалеке от него вдоль шеренги обломков шествовал царственный «Варахиил», короткими методичными залпами добивая тех лазаритов, которые подавали признаки жизни. Бойня закончилась. Безумие отступило от Грауштейна. Ощущая тяжело гудящую боль в затылке, Гримберт заставил «Судью» оглянуться, чтобы найти приора Герарда – и нашел его.
«Вопящий Ангел» возвышался над всеми, сам похожий на выжженный изнутри и брошенный людьми собор. Его броня была опалена почти всплошную, а местами висела металлической бахромой, напоминая источенную лепрой плоть самого приора. Последний час он сам провел в аду, однако не сошел с места даже под ураганным огнем своих бывших братьев. Скольких из них он сам убил в этом бою? С опозданием Гримберт понял, что неподвижность «Вопящего Ангела» вызвана не повреждениями.
– Закончили, – повторил за Томашем Герард на общей волне.
Это не был звучный голос приора Герарда, это был скрипучий и тихий голос мертвеца.
– Сколько… Сколько братьев осталось в строю? – голос Ягеллона звучал с одышкой несмотря на показную легкость, его «Варахиилу» тоже нелегко дался этот бой. – Надо подсчитать потери.
«Вопящий Ангел» тяжело шевельнул башней. Так, точно она весила не пятьдесят тонн, а все пятьсот, отчего это короткое движение требовало прорвы энергии, на пределе возможностей его реактора.
– Нет нужды, – обронил он тихо. – Все братья мертвы.
Часть десятая
Гримберт оглянулся, хоть в этом и не было никакой необходимости, он и так знал, что увидит.
Площадь перед собором была усеяна обломками, многие из которых еще чадили жирным дымом, сворачивающимся в спирали и ввинчивающимся в грязное небо над Грауштейном. Клокотало пирующее под бронепластинами пламя, отрывисто стрекотали лопающиеся в боеукладках патроны, гудели, содрогаясь в пароксизмах механической агонии, уцелевшие сервоприводы.
Похоже на труды безумного скульптора, подумал Гримберт, разглядывая помертвевшие серые сигнатуры рыцарей на экране визора. Некоторые из них выглядят живыми – кое-где дергается пулемет, кое-где сотрясаются конечности – это пробитая гидравлика исторгает из себя остаточное давление.
Активных сигнатур было лишь четыре. Все прочие посерели, обратившись в тени, стали надгробными знаками. Гримберт разглядывал их, испытывая одновременно восхищение и ужас. Два с половиной десятка боевых машин, и не каких-нибудь потрепанных старых развалин вроде его «Судьи» – мощнейших броневых машин ордена Святого Лазаря. Чудовищные потери по любым меркам. Даже злосчастный штурм Арбории не погубил такого количества рыцарей ордена, как страшное Грауштейнское чудо.