Константин Шильдкрет – Розмысл царя Иоанна Грозного (страница 25)
Поп сдавил пальцами нагрудный кипарисовый крест и обратил к небу худенькое лицо свое.
– …и обычнии знаемии плачите…
Сухо пощелкивая мелкой перламутровой пилкой зубов, Клаша дробно и жутко выкрикивала сквозь рыдания:
– …и обычнии знаемии плачите…
Холопи усердно и часто крестились, творя про себя молитву. Впереди всех стоял князь и вместе с Клашей повторял за попом:
– …воздохните, сетуйте: се бо вас ныне разлучаюся…
Покончив с отходной, боярин приблизился к Онисиму.
– Радуйся, ибо отходишь ты в живот вечный не по-басурменски, а по чину Христову.
И, повернувшись к людишкам, предостерегающе погрозился:
– Одначе да не повадно будет вам: ежели и дале замыслите в бега бегать, перед истинным обетование даю казнить без креста и молитвы!
Каты, под вздрагивающие возгласы попа, повели приговоренного к виселице.
Безропотно и смиренно шел Онисим на смерть. Только перед тем, как на его шею накинули петлю, он пошарил подслеповатыми глазами в толпе и, нащупав дочь, стынущим шелестом благословил ее…
Васька снял с петли труп, обрядил его в свою епанчу и с помощью Тешаты положил тело в новенький гроб.
Под глухой стук комьев земли о крышку гроба, поп скороговоркой читал, глотая слезы:
– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечного преставившегося раба твоего Онисима… Правда твоя, правда вовеки… Аминь!..
Выводков подполз к Клаше.
– Уйдем… Уйдем отсель, Клаша…
И, не сдерживая подступивших к горлу слез, приник к ее голове, уткнувшейся в свежую насыпь.
– Уйдем!
Холопи нетерпеливо дожидались знака боярина, чтобы уйти поскорее от проклятого места.
Боярин расслабленно поднялся с колен и, стерев перепачканной в земле пятерней с лица пот, уселся на приготовленную для него лавку.
Передохнув, он приказал привести Клашу.
– Глазела?
Обхватив руками колени, сидел у насыпи рубленник и с замершим сердцем ждал, что скажет боярин.
Девушка заломила больно пальцы и хлюпко дышала.
Симеон ласково потрепал ее по плечу.
– Ежели бы другой господарь – не миновать тебе отцовой доли.
Его заплывшие глазки похотливо бегали по упруго колышущимся яблокам грудей.
– И порешил аз свободить тебя.
Глубокий вздох облегчения пронесся в толпе.
Князь помолчал, взбил пальцами бороду, точно стряхивал крошки после еды, и, облизнувшись, воркующе прожужжал:
– Острастки же для жалую тебя нагой кур в поле ловить!
Не успела Клаша вникнуть в смысл слов, как тиун содрал с нее рубаху.
– Гони! – И пронзительно свистнул.
Толпа ахнула и расступилась.
Стоявший на дозоре у тына спекулатарь вытряхнул из короба стайку кур.
Батожник размахнулся с плеча и хлестнул девушку по голой спине.
Задыхаясь, падая и вновь вскакивая под нещадными ударами батогов, Клаша мчалась по полю.
Куры шарахались от нее, рвались из рук, зарывались в крапиву.
Покатываясь от хохота, следил за потехою Ряполовский. Наконец, последние силы оставили девушку. Она с разбегу упала лицом в бурьян да так и осталась лежать в беспамятстве, не чувствуя уже ни ударов, ни гневных окликов катов.
В сладостном томлении, Симеон отогнал катов и сам долго, зажмурившись, сек крапивою кровавое месиво взбухшей спины.
– В подклет, ко мне на двор, – подмигнул князь тиуну и, задыхаясь от устали и неудовлетворенной похоти, опустился на траву передохнуть.
Ночью, с княжеского соизволения, потянулись людишки в город искать прокорма.
Васька с двумя товарищами-рубленниками поджидал их на дальнем лугу, за курганами.
Тешата с дюжиной своих бывших холопей залег на опушке, в байраке.
– Кой человек?! – грозно окликнул Тешата вышедшего из засады Ваську.
– Свой! – негромко ответил рубленник.
– А свой, выходит, и отдохнуть время пришло.
И развалился на влажной траве.
Осторожно, слово за словом, рубленники повели с холопями разговор о князе.
У каждого из толпы немало накопилось кручин и было о чем порассказать. Васька умело задавал самые острые вопросы, разжигал людишек и незаметно разжигался сам.
– А и не зря идут деревнями цельными в леса да на Волгу, – страстно кричал он в темную даль. – А и воля там вольная для холопей! А и не токмо господарей да спекулатарей – духу того нету в той вольности!
Толпа свирепела и зловеще грозилась в сторону вотчины.
– Отправить Симеона с бабой и отродьем к Онисиму на постой! Сжечь выводок волчий! Извести душегубов!
Во мгле крались людишки к боярским хоромам. По краям, зорко доглядывая за всеми, ползли холопи Тешаты.
У курганов Выводков заметил, как кто-то отстал и, скатившись кубарем под откос, исчез.
«Язык!» – сообразил он и трижды слабо присвистнул.
Все сразу остановились.
– Язык! – повторил рубленник вслух. – Годите, покель аз обернусь.
И исчез в безглазой мгле.
Тенью скользил Выводков к боярской усадьбе. Притаившись за тыном, он слышал, как язык требовал у сторожа немедленно вызвать тиуна.
Зажав в руке оскорд, Васька подполз вплотную к воротам.
Вскоре донесся до него голос тиуна. Язык увел холопя на улицу, подальше от сторожа.
– Како господарь нас с отцом примолвляет и землей жалует да прокормом, тако и мы ему верой послужим.
– Да ты сказывай!