Константин Шильдкрет – Розмысл царя Иоанна Грозного (страница 24)
– Верую.
Обнявшись, они возбужденно зашептались о чем-то.
Было за поддень. Выводков заканчивал дверную резьбу, когда его внимание привлекли резкий звон накров и барабанный бой.
– Не до скоморохов, – недовольно поморщился он и подошел к окну.
С поля, с починков и деревеньки спешил на выгон народ. Через двор двое холопей несли боярское кресло. Окруженные сенными девушками, важно выплывали боярыня с дочкой.
В трапезную ворвался тиун.
– Не слыхивал сполоха, что ли?!
И скрылся так же поспешно, как и пришел.
Васька готов был перенести любую пытку, только бы не быть на суде боярском над Онисимом. Но боязнь навлечь подозрение заставила его идти на выгон.
Сгорбившись и качаясь из стороны в сторону, из погреба вышел старик.
Батожник огрел его изо всех сил батогом.
Узник вздрогнул, слезливо заморгал и поплелся к помосту, где восседал уже князь. Батожник непрестанно подгонял его батогом.
Затаив дыханье, стояли потупясь людишки. Нужно было напрячь всю силу воли, чтобы выжать на лицах тень улыбки. Спекулатари и языки не спускали глаз с толпы и всех, в ком подмечали сочувствие Онисиму, нещадно секли бичами.
Старик остановился перед Ряполовским, расправил слипшуюся бороду, снял шапку и, кряхтя, опустился на колени. Марфа весело фыркнула:
– Поглазей, матушка! У смерда-то кака шишка потешная на макушке от батога!
И, достав из кузовочка, привешенного к горбу шутихи, горсть орешков, бросила их в Онисима.
– Нос подставь, по носу норовлю тебя, смерд, попотчевать!
Симеон по-отечески пожурил боярышню:
– Эка ты прытка у меня!
Шумно дыша и еле сдерживаясь, чтобы не броситься на Ряполовских, притаился за спинами людишек Васька.
Боярин встал, перекрестился с поклоном и снова опустился в кресло.
Холопи тотчас же пали ниц. Узник распластался у подножия помоста.
– Встань! – раздраженно прогудел Симеон и, облокотившись о спину тиуна, ударил Онисима носком сапога по переносице.
Шутиха всхлипывающе залаяла, завертелась волчком и прыгнула верхом на старика.
– Господарь многомилостивой! Пожалуй мне, червю смердящему, тот сапог почеломкать!
– Сгинь!
Ряполовский повернулся к жене:
– Приладила бы ты ее, покель аз тружусь, кривой ногой к перекладине!
Шутиха бросилась кубарем к терему. По знаку Пелагеи сенные девки, во главе с Марфой, пустились вдогонку.
Как только горбунью поймали и, заткнув рот, привязали к суку осины вниз головой, все вновь затихло.
Боярин высокомерно оглядел старика.
– Охоч, выходит, ты, смерд, до Венева?
Узник молчал.
– Знать, пришлись Ряполовские не по мысли тебе?
Свесив безжизненно голову, Онисим глухо прошамкал:
– Все единственно для холопей, у кого кабалой кабалиться. А токмо и у тебя, господарь, дочь единая… Кому и попечаловаться, как не тебе.
Симеон так встряхнулся, как будто сбросил со спины давившую его непосильную ношу.
– Ну вот, и суд весь… Спокаялся, смерд!
И, погрозив толпе кулаком, брызнул слюной.
– Потешим мы вас Веневом. Внучатам закажете, како бежати от князь-боярина Симеона!
Он забился в приступе рвотного кашля, но, едва передохнув, загудел еще оглушительнее:
– Всем псам в поущение – разбить проваленному пятки и держать в железах, покель не подохнет!
Глава одиннадцатая
Два дня висел Онисим, прикованный к частоколу. На третий – Ряполовский сжалился над ним и приказал спустить с желез.
Было тихое воскресное утро. На погосте благовестили к ранней обедне. Кучка холопей собралась при дворе в ожидании князя, который должен был проехать в церковь.
Едва показалась боярская колымага, людишки бухнулись в дорожную пыль и отвратили лица.
– Дозволь, господарь, за прокормом сходить. Кой день хлеба не видывали!
Ряполовский подавил двумя пальцами нос и, приказав гнать лошадей, на ходу крикнул:
– Покель Онисима не схороним, всем быть при вотчине!
Во все время службы князь был крайне взволнован, часто заходил в алтарь, шептался с попом и требовал, чтоб тот сократил обедню.
Едва служба отошла, спекулатари и батожники погнали холопей на кладбище.
Полуживой, со связанными крестом на груди руками, стоял у свежевырытой могилы Онисим. Его поддерживали двое людишек, обряженных в кумачовые рубахи и в остроконечные алые колпаки.
В светлице, приникнув к оконцу, боярыня тщетно пыталась что-либо разглядеть на кладбище. Князь не внял мольбам жены и не позволил присутствовать женщинам на казни и похоронах.
В углу, уткнувшись распухшим от слез лицом в колени мамки, ревела Марфа. Изредка, чтобы разрядить обиду, она больно царапала лицо шутихи.
Симеон, печальный и строгий, низко поклонился Онисиму.
Один из катов торопливо зажег сальный огарок и вставил его между пальцев приговоренного.
Толпа у тына расступилась. Батожник гнал на кладбище Клашу.
Увидев отца, девушка с причитаниями бросилась ему на шею. Острый и горячий, как пчелиное жало, удар бича заставил ее отступить.
Князь подал знак. Клашу поставили на колени.
Поп осенил себя крестом и, подавляя вздох, вслух прочитал:
– Иже по плоти братие мои, и иже по духу сродницы мои, и друзи…
Склонившись к девушке, он упавшим голосом предложил ей повторять за ним слова ирмоса.
Захлебываясь от слез, Клаша упрямо тряхнула головой.
Перед ее носом завертелся тяжелый кулак тиуна.
– Не подмоги ли сдожидаешься?