Константин Шильдкрет – Розмысл царя Иоанна Грозного (страница 22)
Он мучительно искал выхода и оправдания своему необдуманному поступку.
«Не в погибель, а во спасение упредил аз боярина», – вспыхивало временами в мозгу, но тотчас же гасло, сменяясь непереносимой болью раскаяния.
Вооруженные дрекольями, секирами и пищалями, темною ночью крались лесом холопи. На опушке они растянулись длинной темнеющей лентой. Сам Ряполовский, окруженный тесным кольцом людишек, отдавал приказания.
Лента всколыхнулась, выгнулась исполинской подковой. Края ее потонули в черных прогалинах.
Встревоженный медведь, учуяв близость людей, взревел и поднялся на задние лапы. Где-то всплакнула сова. Из-за густых колючих кустарников там и здесь остро вспыхивали волчьи зрачки.
Подкова бухла, сжималась плотней и таяла в чаще.
В дальней пещере мигнул огонек догорающего костра.
Ряполовский взволнованно шепнул что-то тиуну. Холоп собрал пригоршнею ладони у рта и крякнул дикой уткой.
Услышав сигнал, людишки построились петлей, затянувшеюся вокруг пещеры…
На рассвете у курганов рыли холопи могилы. По одному бросали в яму связанных полонянников.
Отказчик веневский вцепился зубами в руку тиуна и тянул его за собою в могилу.
Озверелый боярин полоснул сопротивляющегося ножом по затылку.
– Хорони!
Рядом с курганами вырос свежий, гладенько прилизанный холм…
Васька, измученный бессонной ночью и неуемной тоской, забылся в беспокойном полубреду. Рядом с ним лежала вырезанная из сосны фигура девушки. То была незаконченная статуя Клаши, плод его работы, оберегаемой в страшной тайне от всех.
Глава десятая
Ряполовский перекрестился и стал на колени перед киотом.
– Господи, услыши молитву мою! Услыши мя, Господи!
Смиренно склонился отяжелевший шар головы, и с каждым вздохом безжизненно вскидывались сложенные на животе руки.
Тиун стоя, сквозь дремоту, повторял обрывки слов.
Перекрестившись в последний раз, князь кулаками расправил усы и пошевелил в воздухе пальцами.
Антипка ткнулся головой в дверь. Сквозь щелки слипающихся век любопытно проглянули зрачки. Холоп ясно почувствовал, как колеблются под ногами и проваливаются в пустоту половицы. Кто-то теплый и ласковый, в мглистой бархатной шубке, слизнул ступни, голени и легким дыханием своим коснулся груди. Странно было сознавать и в то же время так тепло верилось, что ноги и туловище становятся с каждым мгновением прозрачней, тают в неизбывной истоме, а голова погружается в пышную, пуховую тьму.
Пальцы боярина нетерпеливо пошевеливались и раздраженно прищелкивали.
Тиун осклабился. Тот, неизвестный, в бархатной шубке, подпрыгнул и шепнул что-то на ухо.
«Тварь, – подумал добродушно холоп, – а молвит по-человечьи».
– Антипка! – по-змеиному зашуршало где-то близко, у ног, и ударилось больно о голову, спугнув сразу сон.
Тиун с размаху ткнулся губами в ладонь Симеона.
– Милостивец! Измаялся ты от забот своих княжеских!
Ряполовский повис на руках у холопя. В постели он безмятежно потянулся всем грузным телом своим и крякнул самодовольно:
– Волил бы аз поглазеть на вотчинника веневского в те поры, когда поведают ему про отказчика.
И, приподнявшись, трижды набожно перекрестился.
– Упокой, Господи, души усопших раб твоих идеже праведнии упокояются.
Припав на колено, Антипка проникновенно поглядел на образа.
– Господарю же нашему милостивому пошли, Господи, многая лета на радость холопям!
Он приложился к ступне боярина и скользнул озорным взглядом по месиву лоснящегося лица.
– Сдается мне, осударь, неспроста Васька про отказчика сказывал.
Князь поскреб пятерней поясницу и лениво приоткрыл глаза.
– Не иначе, князь, Онисим замыслил с девкой той на Венев дорогу держать.
Рот боярина широко раздался в судорожной зевоте.
– А мы попытаем маненько Онисима, – сочно вдохнул он в себя и прищелкнул зубами.
Антипка наклонился поближе к уху, готовый еще что-то шепнуть, но Симеон уже запойно храпел.
Утром Василия вызвали к князю.
В трапезной, на столе, были аккуратно разложены чертежи различной резьбы – оконной, дверной и стенной. Ряполовский получил их через Щенятева от приезжавших в Московию фряжских умельцев.
Симеон подозрительно оглядел холопя.
– Сказывай, староста, коей милостью спорадовать тебя за службу за верную?
Выводков не понял и неопределенно пожевал губами.
– Не твои бы очи, увел бы отказчик Онисима с девкой.
Счастливая улыбка порхнула по лицу холопя и застыла трепетною надеждою в синих глазах.
– А за службу мою, господарь, одари великою милостью.
Он прижал руки к груди и с молитвенной верой уставился на боярина.
– Сказывай, староста, сказывай!
– И весь сказ-то короткий. Ушла бы в Венев, загубил бы тот князь девку Онисимову. Вся надежа на тебя, осударь. Токмо при тебе быть Кланьке женой мне.
И, упав на колени, облобызал ноги князя.
– Отдай Клашеньку без греха!
Симеон милостиво потрепал кудри холопя и кликнул тиуна.
В улыбающихся глазах Ряполовского Васька прочел свой приговор. Он едва сдержался, чтобы не закричать от охватившего все его существо бурного счастья.
Тиун неслышно появился на пороге.
Не спеша, вразвалочку, пройдясь по терему, князь взял со стола чертежи.
– Мыслю аз, не убрать ли узорами чердаки.
И, прищурившись, долго водил пальцем по затейливым извивам, засыпая рубленника вопросами.
Васька нетерпеливо слушал; не думая, отвечал все, что приходило на ум, – только бы поскорее кончить и вернуться к главному.
Взгляд его случайно упал на тиуна, перемигнувшегося с боярином. Он насторожился, охваченный роем тяжелых сомнений.
Отобрав чертежи для чердаков и трапезной, Симеон передал их Выводкову.
– Нынче же и почни. А к ночи поглазеем на умельство твое.
И, щелкнув себя по лбу, деловито обратился к тиуну: