Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 43)

Она скрупулезно собирала материал в Цюрихе, Берлине, в Москве и Ленинграде. Собрав материал, не сумела, однако, осилить его — резко ухудшилось зрение. Но к тому времени она завершила другой свой, несравненно более значительный труд — книгу «Человек и Время». Эту диссертацию жизни можно считать защищенной.

«Не знаю, что получилось...» — сказала Мариэтта Сергеевна в тот памятный вечер в Малом театре. Позволю себе ответить: нужная людям, глубокая, правдивая книга об истории человеческого становления, о Человеке и его высокой причастности ко Времени.

XXVII

Ей пошел девяносто четвертый год. У нее много книг — едва ли не столько, сколько ей лет. А ее творческая активность, ее жизнедеятельность поразительны.

Она продолжает писать, хотя уже не может прочесть написанного. Иногда буквы набегают на буквы, слова на слова, строчка на строчку. Но она пишет. Потом ей читают, и она исправляет. А если написанное ей не нравится — выбрасывает в корзину. И начинает снова. Никаких поблажек, никаких скидок на старость она не позволяет себе в творчестве. Все должно быть «по-шагиняновски» — и язык, его ритмика, и начало, чтобы захватило читателя, и сюжет, и концовка, которая сама образуется, как точный ответ при правильном ходе решения математической задачи; и, главное, мысль — глубокая и ясная.

В ее статьях и очерках последнего времени есть и факты прошлого, встречаются и даты, и цитаты... Как же она, лишившись зрения, находит их в книгах, справочниках? Только и остаётся, что пожать плечами.

— Теперь я живу копилкой памяти, — объяснила она.

Ну, а то, что ей необходимо прочесть своими глазами — не на слух понять, а зрительно увидеть и продумать, — помощница переписывает ей из книг такими большими буквами, чтобы она могла разобрать, да и то в лупу.

Она в курсе событий в стране и в мире. Она слушает телевизор, приблизив к нему микрофон слухового аппарата, и видит, если изображение дается крупным планом.

Недавно она сказала:

— Как это ни странно, но интенсификация огромного внимания прибавляет мне и зрения, и слуха. А что прибавилось или убавилось в моем творчестве? Я приобрела лапидарность, лаконичность стиля. Это — преимущество старости, за это надо благодарить годы... Если мозг продолжает творчески работать, старость учит человека. Учит двигаться дальше, развиваться.

Не по годам и ее непоседливость, страсть к путешествиям, к новым открытиям для себя и через себя, через свои книги — для читателя. Вот и теперь она собирается в Ленинград и помышляет об очередной зарубежной поездке...

В чем же тайна этой уникальной жизнедеятельности и огромного творческого трудолюбия? Ответ на это, пожалуй, можно найти в этическом и философском содержании понятия «получение и отдача» или «отдача и получение». Чем больше отдаешь людям, тем больше получаешь от самого процесса жизни; чем больше тратишь творческой энергии, тем больше она возрастает у человека, подобно тому как донор, отдающий свою кровь, усиливает ее воспроизводство в организме. Это утверждается всей жизнью и всем творчеством Мариэтты Шагинян. Она щедро отдает людям свои знания, свой талант, свой труд, свое время, испытывая великое чувство удовлетворения от полезности своей работы. Отдача — это единение с людьми, с обществом, с миром.

Мариэтта Шагинян как-то процитировала афоризм великого армянского поэта Аветика Исаакяна: «Мыслящие люди и в старости сохраняют молодость души. Мысли обладают долголетием». И приписала от себя: «Молодость души — это способность чувствовать; долголетие мозга, тянет за собой сердце, освежает и омолаживает сердце...»

СОЛНЕЧНАЯ СКАЗКА

1

Крестьянский сын, он стал великим художником.

Прожил девяносто два года и ушел из жизни, оставив людям свой дивный — сарьяновский — мир.

Его называют певцом радости, певцом солнца. Можно подумать, что он безоблачно прожил свой век. Нет, он перенес и обиды, и горести, и сильные душевные потрясения. Его, было время, называли и эпигоном, и формалистом, а он, ни на йоту не отступая от своих творческих идей, создавал неповторимый «стиль Сарьяна».

Он обладал непобедимым упорством и до конца дней остался верным себе, своей художнической правде.

В 1915 году, когда разразилась страшная трагедия армянского народа, когда под турецкими ятаганами гибли сотни тысяч беззащитных людей и «оргия смерти разливалась по... гигантскому человеческому морю до седого Арарата»[27], Сарьян покидает Москву и едет в Армению, чтобы помочь беженцам из султанской Турции.

Потрясение от увиденного и услышанного было слишком сильно. Сарьян очнулся в Тифлисе: друзья, заметив признаки душевной болезни, спешно вывезли художника из Армении. Придя в себя, он пишет натюрморт. Яркий, жизнеутверждающий натюрморт с древнеегипетскими масками; они символизировали вечность, неистребимость жизни...

В 1928 году от пожара на французском пароходе погибло сорок работ Сарьяна с персональной парижской выставки.

Художник преодолел этот тяжелый удар. В созданной тогда картине «Осенний мглистый день» торжествует не забиваемая ничем зелень деревьев.

В жизнелюбии — тайна искусства Сарьяна. И потому оно общечеловечно.

Но жизнелюбиво не только творчество художника. Жизнелюбие было в его человеческом поведении, в его повседневном бытии. Иначе он не смог бы выразить этого бесценного качества с такой искренностью, яркостью, обобщенностью и простотой форм, чистотой и открытостью цвета.

«Каждый — день — торжество, — писал Сарьян, — солнце поднимается и по-новому раскрывает все... Лучи света как будто осязают землю, заставляют ее дышать, и все вокруг начинает оживать, двигаться. Какое это чудо!»

Его вера в жизнь и его преданность искусству были лучшим снадобьем от невзгод. А творческие взлеты окрыляли, прибавляли сил.

Сарьяна однажды спросили: к какой школе он принадлежит? Художник ответил: «Ни к какой: я человек».

Мысль здесь более широкая, чем в общеизвестном: «Стиль — это человек». Человек больше, чем любой стиль.

Его удостоили самых высоких почестей. Он был лауреатом Ленинской премии, Героем Социалистичесского Труда, народным художником СССР, академиком. При жизни он получил мировое признание, стал классиком. И остался простым, добрым человеком, каким был всегда.

О нем написано много.

Может быть, мои краткие заметки, рожденные впечатлениями от встреч с Мартиросом Сарьяном, а главное, радостью, испытанной от его картин, хоть еще немного расширят представление о художнике.

2

Когда я впервые перешагнул порог этой мастерской, у меня захватило дух. От цвета. Казалось, здесь и воздух напоен цветом. И ты дышишь им, цветом.

Пламенела живая природа в самых различных своих проявлениях. Вдруг почудилось, что стою на склоне горы. Внизу расстилается слепяще желтая долина, в буйной зелени пестреют села, по дороге бредут волы, древние, библейских времен. Вдали взметнул в жгучую синеву неба свою холодную вершину сияющий, как светлая мечта, Арарат.

Одно видение сменялось другим... Знойный полдень. Все неподвижно: и легкие листья кустарника, и воды реки, просветленные прямыми лучами солнца.

Скалы, крутобокие скалы. Звонкий, прозрачный воздух. И сочные плоды земли. Это восторг художника.

Все гармонично: и природа, и плоды человеческого труда. Монументальное видение, широкое, смелое обобщение характера природы, ее души и колорита.

Полотна Сарьяна действуют на зрителя сразу. И целиком. Деталей, которые стоит рассматривать отдельно, немало. Но они — в едином звучании, нет побочных или существующих каждая сама по себе. Все — главное.

Так и с цветовой гаммой. Художник сам сказал по этому поводу: «В сочетании с общим каждый цвет должен иметь свою определенность, должен воздействовать определенно подчеркнутыми объемом и сочностью. Цвета в сочетании должны обладать общей звучностью, но не терять свою ценность, не тускнеть в среде, а получать от нее силу».

На стене висит автопортрет работы 1909 года. Лицо испещрено стремительными линиями, излучающими свет. Это живописное изображение мечты молодого Сарьяна. Мечты о том, чтобы каждый человек излучал свет и чтобы художник имел силу и право передавать его на холсте.

Один возле другого, целая галерея портретов наших современников — ученых, рабочих, писателей, музыкантов, врачей. У каждого своя мысль, своя судьба, свои искания. Художник выразил это остро и емко. И за каждым образом, тоже озаренный светом, родной пейзаж. Так сплетается внутренний мир человека с внешним...

Андрей Белый, который провел однажды с художником целый день, сказал Мариэтте Шагинян: «Как тихо, какая тишина стоит в присутствии Сарьяна».

Слова эти пришли на память, когда я вдруг заметил, что в мастерской, кроме меня, находилось еще четыре человека. И был Сарьян. Было тихо. Очень тихо. Лишь иногда художник почти шепотом произносил короткие фразы. Я спросил его:

— Скажите, что же такое цвет?

Он хитровато посмотрел на меня, побарабанил двумя пальцами по столику и медленно проговорил:

— А вы знаете?

— Откуда же мне знать, если даже Пабло Пикассо признался, что за всю жизнь не сумел разгадать этой тайны?

— И вы хотите, чтобы я разгадал? А потом скажете, что вот, мол, Сарьян какой умный — Пикассо не знает, а Сарьян, видите ли, знает.