Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 42)

Разбитая, опустошенная, она вернулась из Петербурга в Москву и в первый же день сказала сестре: «Линуха, все кончено. Передо мной стена». Лина ответила: «Вот и слава богу, что стена, значит, ты — у поворота, а раз у поворота — все будет по-новому». Поворот к новому, однако, наступил не сразу. Еще одно искушение пережила она — уход в «чистую науку», «чистую культуру». Но пришло наконец осознание социальной правды Времени, обретение рубежей истины. И это было неизбежно — ведь сквозь тяжкие испытания души, сквозь наносные влияния студенческих лет в ней прорывалось, развивалось заложенное еще с детства и юности демократическое начало подлинной культуры. Оно ширилось, оно дало ей прозрение, оно привело ее к Революции. Вот уж когда правомерно сказать: гражданскую позицию, основанную на марксистско-ленинском мировоззрении, этот человек, главный персонаж книги, выстрадал, выносил в себе!

В восьмой, завершающей части своей книги Мариэтта Шагинян подводит как бы нравственный итог пройденному: «Я пишу о себе, о своем самочувствии. Так встает передо мной прожитое прошлое. Оно никогда не мешало мне мыслить, писать и говорить то, что я думаю, в чем убеждена. И могу сказать в лицо моим детям и читателям: я не знала за эти творческие рабочие мои годы ни лжи, ни фальши, ни соскальзывания с простой и прямой дороги чести. Не могу не сказать этой правды в конце жизненного пути, потому что в этой правде о себе я берегу как дорогую для меня драгоценность историческую правду эпохи».

Первого января 1900 года она, одиннадцатилетняя девочка, записала в ученическую тетрадку фразу, услышанную от незнакомого человека: «Правильно жить!» И эти два слова со временем стали ее жизненным лозунгом, оберегавшим от фальши, от «соскальзывания с простой и прямой дороги чести»; они стали духовной силой, которая помогла ей преодолеть «хаотические противоречия» раннего своего творчества, освободиться от юношеской религиозности, порвать с идеализмом.

А какие незабываемые встречи были в этом большом путешествии! Андрей Белый, Сергей Рахманинов, Николай Метнер, Максим Горький... Об этих встречах — вдохновенные страницы книги, написанные с максимальной точностью и открытостью, без малейшего утаивания порой даже нелестных для автора деталей. И переписка с Блоком, с которым она не была знакома лично, впервые вблизи увидела великого поэта на смертном одре и всю ночь при свече в одиночестве читала псалтырь. Это, может быть, самые сильные по своей искренности страницы книги!

Я назвал знаменитые имена, и, конечно, не все, но в книге много героев, среди них люди и с малоизвестными именами — те из современников, кто встречался Мариэтте Шагинян на жизненном пути: однокурсницы, педагоги, церковники, ученые, библиотекари, рабочие, артисты, коллеги по перу... С кем только не сталкивала ее судьба! Характеры, взгляды, поступки — об их многообразии и об их типичности рассказывается зримо, динамично, страстно. Вместе с автором к одним проникаешься глубоким уважением, порой искренней любовью, другие вызывают, как и у автора, осуждение. Разбросанные по книге портреты людей, органически вплетенные в канву повествования, могли бы, однако, жить самостоятельно. Это портреты-размышления, портреты-эссе.

Лишь один человек не может жить вне всей канвы книги, поскольку он почти повсеместно сопровождает ее страницы. Это младшая (всего на полтора года моложе) сестра Мариэтты Сергеевны — Лина. Редкостно одаренная — художник, музыкант, педагог, — она посвятила себя старшей сестре: стала ее советчиком, помощником, верным другом, совестью, наконец.

Ее совестью осталась она и после ухода из жизни в 1961 году... Строки о ней — волнующее признание в неугасимой любви к сестре, вечная благодарность за самоотверженность в дружбе.

Но не только это. Я повторяю уже цитированные мной однажды слова Мариэтты Шагинян о том, что творческий акт, в котором рождается истинное произведение художника, — «не просто воспроизведение наших жизненных наблюдений и чувств. Он даже и не только одна переплавка их из пережитого в написанное. Он прежде всего и главнее всего — преодоление личного материала жизни в нечто абсолютно надличное, общечеловеческое». Об этом именно преодолении думаешь, «подсматривая», как ее личные воспоминания о сестре превращаются в художественный портрет, художественный образ, становясь надличными.

Есть, мне кажется, чрезвычайно примечательная особенность этой мемуарной книги. Писательница меньше всего пишет о том, что, как и когда она создавала. Но по той широкой панораме общественной жизни и тем ее «микроклиматам», которые рисует автор, угадываешь, ощущаешь истоки и принесшей Мариэтте Шагинян первую известность стихотворной книги «Orientalia», и серьезной исследовательской работы «Путешествие в Веймар», и повести «Перемена», романов «Своя судьба», «Приключения дамы из общества», и остросоциального романа-сказки «Месс-менд», «Гидроцентрали» и т. д. А уж истоки и общественный фон, на котором исподволь созревала ее главная книга, ее Лениниана, ощутимы повсюду. Жажда знаний, общественной активности, поисков истины, самоанализ и умение учиться на ошибках, ее изо дня в день труд, в котором она видит главное призвание, — путь к совершенствованию — не могли не привести ее к Ленину, к ленинскому пониманию истины — стало быть, к Лениниане.

«И тут я опять хочу — да простит мне мой терпеливый читатель! — свернуть по ассоциации в сторону...» Такую или подобную оговорку в книге встречаешь не раз. Но читатель только благодарен автору за «сворачивания» в сторону от сюжетной магистрали — тут совет, выношенный работой мысли, опыт, урок, актуальная проблема:

педагогики, например: когда автор повествует о болгарском опыте проблемного обучения как наилучшем способе развивать самостоятельное детское мышление. Или: об умении видеть в человеке всю целостную личность, а не обладателя только одного качества;

музыки, например: что такое мелодическое целое?

нравственности: никогда не быть требовательной, если любишь;

политэкономии и философии... В сорок три года Шагинян поступила в Плановую академию, чтобы прочитать и понять все три тома «Капитала» Маркса; рассказ о том, как постигала «тайну прибыли» и что такое труд, подводит — в этой же главке — к размышлениям о социалистическом планировании.

Так со страниц книги глядит на вас глубоко увлеченный наукой, творчеством, мыслящий, пытливый ее герой, и вы вместе с ним испытываете каждый раз радость обретения новых знаний, новых открытий. В этой книге — вся мудрость одной яркой, незаурядной человеческой жизни.

«Человек и Время» писалась с перерывами. Мариэтта Шагинян, как всегда, продолжала жить интересами современности. За эти девять лет на страницах наших журналов и газет неоднократно появлялись ее проблемные статьи и очерки. Работу над книгой прерывали и болезни. Но, читая главу за главой, не ощущаешь никаких перебоев, никаких спадов, хотя годы шли... Нет, ни на йоту не убывает тяга к чтению, к продолжению чтения этой книги. И, как всегда, нигде не блуждает авторская мысль. Она пробивает себе путь уверенно, зная все повороты своего русла, все его глубины и подводные камни. И мысль развивается, расширяется, как река, — от истоков своих по мере течения становится шире и полноводней.

Почему так живы и свежи события многолетней давности? Почему с такой ясностью, четкостью встают перед читателем картины и детали давно ушедших дней и лица, как живые, появляются из теней прошлого? Талант художника? Да. Но не только. Еще и огромная ответственность перед законами Истории и как я уже сказал — перед ее конкретностью, совестливая ответственность перед памятью тех, кто встретился ей на пути. И, наконец, перед Читателем, которому она передает на суд исповедь своей жизни.

Дневники писательница ведет, как о том упоминалось, с 1915 года. Они, надо думать, многое напомнили ей и во многом помогли. Но этого было мало. Она читала, изучала комплекты газет и журналов тех лет, о которых писала. Читала, чтобы войти в атмосферу времени, услышать голос эпохи. Она поехала в Гейдельберг, где жила еще в 1914 году, готовя магистерскую диссертацию о малоизвестном немецком философе-идеалисте Якобе Фрошаммере, но не написала — помешала война. Съездила в Веймар, куда в том же далеком 1914 году она, восторженная и убежденная гётеанка, совершила паломничество. Отправилась и в Цюрих, памятный тем, что здесь, все в том же грозном 1914-м, она провела месяц с сестрой Линой, вызволившей ее из баден-баденского лагеря для интернированных. Но особенно тем памятный, что этот город «стал местом зарождения» в ней «будущего нового человека». Она услышала здесь доклад члена думской фракции большевиков, излагавшего совершенно неожиданную тогда, потрясшую молодую пытливую душу ленинскую точку зрения о необходимости поражения царской России в империалистической войне. То был для нее первый урок ленинской диалектики.

И вот, уже в 1973 году, в Цюрихе она целые дни, с утра и до сумерек, проводит в городской библиотеке. «Пусть смеются надо мной ученые. Но я должна признаться: «живой фермент труда», созидающее начало у Карла Маркса в его «Капитале», как ни невероятно это, был последним толчком, заставившим меня наконец в восемьдесят пять лет вернуться к моей покинутой диссертации о Якобе Фрошаммере».