Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 39)
— Извольте присесть и выслушать. — И сама села за стол, отодвинула в сторону листы бумаги, флакон с чернилами и старую ученическую ручку с английским пером, давая мне знать, чтобы я не вздумал записывать при ней. И заговорила:
— В возрастных состояниях — детства, юности, зрелости, старости — самое интересное то, что человек, когда он переходит в следующий возраст, чувствует себя, будто всегда был в этом возрасте. Мне было дано чудесное чувство пребывания в молодости почти до последних лет. Я бегала, могла проходить свободно до двадцати километров за день и почти все, что свойственно молодости, способна была переживать. Но зато, когда пришла старость, это была уже настоящая старость. Тут у меня и ноги стали отниматься, и полуослепла. Напали на меня, как волки, со всех сторон разные болезни. Особенно трудно стало переносить потерю книги — невозможность чтения. И тогда начал действовать великий закон освоения своего возраста. Не надо впадать в панику, возмущаться природой. Как я раньше чувствовала, что всю жизнь была молода, так сейчас я чувствую, что всю жизнь была старая. И у этого возраста есть свои привлекательные стороны. Во-первых, появилось много свободного времени. Оказывается, чтение пожирало у меня массу времени и сил. Особенно чтение ненужных, бесплодных, неумных книг. Я, например, могла зачитываться всякого сорта детективами несколько дней, читать их ночами, за обедом, даже иногда во время прогулки шла себе по дороге, уткнув нос в книгу. Сейчас такое отпало. И та малая возможность чтения, которая осталась теперь, доставляет мне колоссальное наслаждение и пользу. Недавно я получила вторую книгу «Размышлений натуралиста» В. И. Вернадского. Раньше бы я начала читать сразу и целиком. Сейчас увидела в оглавлении самое интересное для меня — 3‑е приложение «Правизна и левизна» в связи с Пастером и Пьером Кюри. Вопрос этот занимает меня давно, я писала о нем, когда посетила дом в городе Доле во Франции, где родился Пастер. Статья-приложение оказалась коротенькой, всего в две странички, и я прочла ее с помощью лупы за два дня. Прочла и подумала: слепота помогает ценить настоящее и оберегает от ненужного и лишнего. Конечно, мне бы хотелось сохранить эту маленькую долю зрения подольше. То же самое с движением. Ноги отнимаются, а какое удовольствие дает прогулка от дома до ворот и обратно — без опоры на кого-нибудь, а только на одну палку! Вообще старость приносит немало удовлетворения, если при этом думаешь, что ты всегда был старым... А теперь — спокойной ночи, — вдруг сказала она и выключила слуховой аппарат.
Вышла за порог. И помахала мне вслед своей маленькой рукой.
XXIII
«Вы никогда не хотели никому бросаться в глаза...» — писал Александр Блок Мариэтте Шагинян в мае 1921 года. Эта проницательно подмеченная Блоком черта сохранилась у нее на всю жизнь.
Наступал день ее девяностолетия. Она не хотела никаких чествований. Друзья настойчиво уговаривали.
— Вы же десять лет назад, в день вашего восьмидесятилетия, пригласили всех, кто был в ЦДЛ, на свое девяностолетие!
— Мало ли что... То было десять лет назад. Теперь раздумала...
В конце концов ее сопротивление удалось «сломить».
Кто-то предложил устроить вечер в зале Чайковского.
— Ни в коем случае. Только в ЦДЛ! Десять лет назад я пригласила всех именно туда, — ответила Мариэтта Сергеевна.
Кто был на этом вечере, тот ощутил, наверное, необычайную его атмосферу. При всей, я бы сказал, уникальности события, на вечере отсутствовала какая-либо гиперболизация личности юбиляра, отсутствовали юбилейные переоценки. Ведь бывает порой, что на подобном торжестве незримо возникает особый, юбилейный образ человека — будто иного, чем тот, которого знаешь. Горячие в своем воображении ораторы стараются перещеголять друг друга в панегирическом азарте, а подлинный — живой и реальный человек, юбиляр — ерзает в кресле от смущения. Бывает, правда, что и не ерзает, а принимает все всерьез.
На девяностолетии Мариэтты Шагинян не было преувеличений, хотя были высокие эпитеты, соответствующие ее могучему таланту и энциклопедическим знаниям, ее редкостному трудолюбию и неугасимому творчеству.
Так же как в день восьмидесятилетия, Мариэтта Сергеевна смущенно вышла на сцену в строгом зеленом платье. На нем сверкали Золотая Звезда Героя Социалистического Труда, лауреатские знаки Ленинской и Государственной премий. Юбиляр держала пухлую черную сумочку, то и дело прикрывая ею глаза от ослепительных прожекторов.
Зал был полон. Проходы забиты. Долго не утихали аплодисменты. Константин Симонов поднял руку и указал на юбиляра: хватит, мол, а то ведь она устанет стоять.
Позволю себе привести цитаты из некоторых выступлений на вечере: они, мне кажется, дополнят штрихи к портрету Мариэтты Шагинян.
К. Симонов:
— Для меня большая честь председательствовать на этом вечере. Мы отмечаем девяностолетие Мариэтты Сергеевны Шагинян — замечательного писателя, ученого, деятеля нашей советской культуры, человека удивительного, даже необыкновенного. Не знаю другого такого человека, который бы столько сделал и который в такие годы продолжал бы столько делать. Я обратил внимание, что в четвертом номере «Нового мира» на странице 179, где оканчивается очередная часть нового произведения Мариэтты Шагинян «Человек и Время», стоит дата: «31 декабря 1977 года». Под самый Новый год она завершила шестую часть своей замечательной книги...
М. Шагинян (с места):
— Я уже и седьмую закончила.
Потом погас свет, и с экрана донесся звонкий голос, появилось изображение молодой Мариэтты Сергеевны, выступавшей в 1932 году в Лорийском ущелье на открытии Дзорагэса, где она писала свой знаменитый роман «Гидроцентраль» (за участие в строительстве электростанции она получила тогда свой первый орден — орден Трудового Знамени Армянской ССР). Такая же страстность в голосе, убежденность, раскованность, что и сегодня, такая же неуемность натуры...
Когда загорелся свет и смолкли аплодисменты, Константин Симонов развел руками и тихо произнес:
— Ну, что тут сказать? Даже и не знаешь...
С. Михалков:
— Я никогда еще не поздравлял такую историческую личность. Может быть, и можно дожить до девяноста лет, но — остаться такой молодой писательницей! Вот с кого нужно брать пример нам. Мы постараемся дожить до вашего столетия, Мариэтта Сергеевна. Постараемся, чтобы поздравить вас с новым юбилеем!
И. Андроников (подходит к Мариэтте Сергеевне, целует ей руку):
— Я написал вам письмо, — и тут же читает своим мягким, бархатистым голосом, «укладывая» каждое слово в душу слушателя: — «Когда я думаю о Вас (а думаю я о Вас постоянно), то первая черта Вашего необыкновенного характера, которую я называю, — это отвага. Отвага во всем. Вы не вступаете в разговор — Вы бросаетесь в него, глубоко уверенная в своей правоте и готовая переплыть океан. Отсюда Ваша непосредственность и та искренность, которые так привораживают к Вам сердца Ваших читателей и, прежде всего, Ваших друзей. Вы никогда не уходите от спора, если не согласны со своим собеседником. Вы звонко смеетесь — не над ним, а потому, что знаете истину и не можете понять, как она может быть недоступна другому. И этот смех не может обидеть, потому что он выражение той же Вашей открытости. Но Вы можете спорить с горящими глазами, и спорить яростно, неукротимо, когда дело идет о неприкосновенном.
Каждый раз Вы увлечены своей работой и теми, о ком пишете. Эта увлеченность сохраняется в Ваших книгах, которые и по прошествии десятилетий сохраняют прежнюю раскаленность...
Не могу передать, как импонирует мне сочетание в Вас пылкого характера и глубокого аналитического ума, как дорого мне соединение в Вас писателя и ученого-исследователя, выдающегося мастера синтеза и анализа. Именно это сочетание помогло Вам в работе над Вашей Ленинианой. Каждая Ваша книга — это новый путь, каждая неповторима и отражает Вас всю с Вашим характером, ибо в каждой фразе, невидимая, а иногда и видимая, присутствуете Вы сами, дорогая, любимая и глубоко уважаемая, чудесная Мариэтта Сергеевна!
Ваш
И хотя десять минут назад юбиляр заявила, что целоваться ни с кем не будет, опасаясь гриппа, однако не выдержала и обняла Ираклия Луарсабовича.
А. Барто:
— Я написала стихотворение. Называется оно «Мариэтта».
Юбиляр, окончательно презрев угрозу гриппа, целуется с Агнией Барто.
А. Гребнев (заместитель главного редактора «Известий»):
— Низкий поклон вам от коллектива журналистов «Известий», поклон благодарности и восхищения вашим талантом писателя и публициста — вы у нас сотрудничаете 52 года! И история «Известий» самым тесным образом связана с историей вашей деятельности. У нас принято говорить о публицистической школе Шагинян: это написано по-шагиняновски, это стиль Шагинян. Вот каков ваш вклад в историю нашей газеты, в историю советской публицистики.