Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 38)

— Прочитав рассказ, я вдруг почувствовала протяженность времени: какое это большое, какое огромное количество времени — один-единственный день. И задумалась о том, как надо прожить свое время — не впустую, не зря, а всерьез, на пользу другим людям, чтобы, когда придет конец жизни, сказать себе удовлетворенно: сделала все, что могла, не испортила жизнь, не потеряла драгоценного, отмеренного мне времени.

Быть может, в особом осознании долготы времени — и одного-единственного и всех дней жизни — кроется еще одна разгадка колоссальной творческой энергии Мариэтты Шагинян.

...Это было в преддверии новой юбилейной даты — ей исполнялось девяносто лет. Семьдесят пять из них отданы литературе. Случай редкостный! И сейчас она пишет — почти каждое утро.

А здоровье? — спросит читатель. Может быть, этот феномен объясняется неслыханно крепким ее здоровьем. Нет, природа неумолима. К ней она была даже жестока. Природа лишила тринадцатилетнюю девочку слуха. Лишила на всю жизнь. И Мариэтта Сергеевна привыкла к этому. Теперь, в старости, природа подкралась к зрению...

Я застал ее среди великого множества пакетов. Они громоздились на столе, на стульях, на подоконнике. Груды пакетов с конвертами, пачки аккуратно перевязанных бумаг. Мариэтта Сергеевна рылась в них, то и дело наклоняя голову чуть ли не вплотную к бумагам и приставляя к прищуренным глазам большую лупу.

— Чем это вы заняты? — спросил я.

— Привожу в порядок архив... Но вот беда, почти ничего не вижу.

Я предложил свои услуги, сам, правда, не зная, в чем они могут состоять.

— Нет, вы только напутаете. Если хотите, поглядите кое-что. Здесь есть интересное.

Беру наугад один из пакетов. На нем надпись: «От ученых наших и зарубежных. 1935 г.». Не глядя запускаю руку в пакет и вынимаю на счастье первую попавшуюся бумагу.

Это не письмо, а чья-то рукопись. Английская. Откуда?

Мариэтта Сергеевна разглядывает рукопись.

— А-а, это мои сокровища с XV Международного конгресса физиологов в Ленинграде в 1935 году. Я там была корреспондентом «Правды» и за 16 дней ухитрилась написать 17 очерков и репортажей. Два последних прошли в одном номере. Под одним стояла подпись «Мариэтта Шагинян», под другим — скромнее: «М. Шагинян». Конгресс был замечательный, и мне удалось заполучить для «Правды» две статьи от крупных ученых — английского физиолога Арчибалда Хилла и японского физиолога Генити Като. Оригиналы остались у меня. То, что вы вытащили, и есть рукопись Хилла.

Другой конверт из Швейцарии. И опять с громким именем ученого — «тайного медицинского советника», биохимика и физиолога Эмиля Абдерхальдена.

— У этого письма своя маленькая история, — заметила Мариэтта Сергеевна. — На обеде у академика Штерн Лины Соломоновны меня посадили рядом с гостем из Швейцарии; с ним нужно было говорить по-немецки. Узнав, что я писатель, Абдерхальден спросил, нет ли у меня книги, переведенной на немецкий. А в то время как раз вышла на немецком моя «Гидроцентраль», и на следующий день я ему эту книгу послала в гостиницу. Позже узнала, что обо мне справлялся профессор Борис Ильич Збарский. Оказалось, он получил письмо от Абдерхальдена, который просил сообщить ему адрес «дамы, что сидела рядом с ним на обеде у Штерн». Прошло месяца полтора, и вот пришло от него письмо уже мне. Вы его держите в руке.

«...Я читал Ваше произведение с огромным интересом... Шлю Вам сердечное спасибо за то, что Вы его сделали доступным мне...» — писал ученый.

— Ну, вытягивайте еще «билетик на счастье», — с полуулыбкой сказала Мариэтта Сергеевна.

Из другого пакета я вытянул сразу несколько писем. От академика Вячеслава Петровича Волгина: он писал Мариэтте Шагинян, с каким большим вниманием прочел ее работу «Утопия» Низами». От Игоря Грабаря — о ее книге «Гёте». Открытка на итальянском языке от Бруно Понтекорво...

А вот письмо, подаренное ей «Литературной газетой». В июне 1957 года газета опубликовала большую статью Шагинян об Альберте Швейцере. Это был ее отклик на речь восьмидесятидвухлетнего ученого, требовавшего прекратить испытания атомной бомбы. Статья стала известна знаменитому врачу, и он прислал письмо в «Литературную газету» с теплыми словами о «мадам Шагинян».

Письма, письма... Датированные еще дореволюционными годами — от профессора Александра Евгеньевича Грузинского, профессора Дмитрия Николаевича Овсянико-Куликовского, даже от Петра Струве, когда он редактировал «Русскую мысль» в Петрограде. Вот письма Андрея Белого, Зинаиды Гиппиус... Читатель о них уже знает по главам «Человек и Время». Много писем Сергея Рахманинова — об этом тоже написано в воспоминаниях. От Блока, Ромена Роллана. От Ахматовой, Мандельштама, Елизаветы Полонской, А. Ф. Кони, Заболоцкого, Зощенко, Слонимского...

Особый пакет с письмами Надежды Константиновны Крупской, Марии Ильиничны и Дмитрия Ильича Ульяновых. Дмитрий Ильич подарил Мариэтте Сергеевне свою тетрадь с рукописью воспоминаний о детстве Владимира Ильича. Эти письма и эта рукопись сослужили большую службу, они помогли писательнице создать свою Лениниану. Есть в архиве письма от Серго Орджоникидзе и Александра Мясникова, от Елены Дмитриевны Стасовой и Отто Куусинена. Более пятидесяти — от Дмитрия Шостаковича.

И тысячи, тысячи от «простых» читателей. Этими письмами Мариэтта Сергеевна особо дорожит. В них не только благодарность за созданные книги, но откровенные рассказы о своем житье-бытье. Есть и жалобы, которые она никогда не оставляла без внимания. Письма читателей... Писательница умеет услышать в каждом из них живой голос своего незримого собеседника.

Мариэтта Шагинян — всегда в авангарде нашей публицистики. Так было раньше. Так остается и сейчас: достаточно вспомнить сравнительно недавние ее статьи «Право не быть равнодушным» в «Правде», «Мысли о десятой пятилетке» в «Известиях», «Завтрашний день» в «Литературной газете», «Искусство убеждать» в «Советской культуре».

Перебираю пакет за пакетом, письмо за письмом...

— Неужели такая огромная переписка не отвлекала, не обременяла вас? — вырвалось у меня.

— Нисколько. Это не просто «переписка» и не «ведомственные» послания. У меня таких нет, я ведь никогда не была администратором. Это общение мое с внешним миром, с интересными, мыслящими людьми из самых различных уголков нашего необъятного Союза и зарубежных стран. Внутри этих конвертов — человеческая речь. Она — в буквах заменяет мне беседу в звуках. Я ведь не слышу! А потом, многие письма были для меня поучительны, будили воображение — чего стоит, например, общение — вот эта толстая пачка — с переводчиком моим, японским профессором Ито. Он немецкую литературу преподает в Японии, перевел моего Гёте, «Семью Ульяновых». Посылает свои собственные статьи. Общение — нужное, переходящее в дружбу, — ведь это тоже вклад в нашу борьбу за мир.

Я снова просматриваю письма и неожиданно для самого себя спрашиваю:

— А не хотели бы вы опубликовать эти...

Тут я осекся: не покажется ли мой совет ей неуместным? Подсказок Мариэтта Сергеевна не терпит.

— Что ж вы замолчали? Да, да, я отберу и опубликую архив. Надо сделать, пока я жива. Буду печатать с комментариями. Никто за меня этого сделать не сумеет.

Почта писателя... Почта десятилетий жизни Мариэтты Шагинян. Три революции свершились на ее глазах. Прогремело несколько войн. Октябрь семнадцатого она, одной из первых среди дореволюционных писателей, приняла как событие кровно для себя необходимое, как исторически неизбежное, по-народному великое. Интеллигент по происхождению и воспитанию, она незамедлительно включилась в борьбу за строительство нового мира, с головой погружаясь в любое нужное этому миру дело, и опыт этот преобразовывался потом в строки, страницы, книги художника — летописца времени.

Какой же захватывающе интересной будет книга архива с комментариями, сделанными человеком, прошедшим столь большую жизнь! Какие важные подробности она сможет прибавить к биографиям тех, кто писал ей, и к своей собственной биографии.

В этот вечер Мариэтта Сергеевна поведала мне еще о другом своем замысле.

На нижних полках книжного шкафа в тесном ряду стоят десятки толстых тетрадей, порядком потрепанных, в поблекших обложках. Это дневники. Писательница ведет их с июля 1915 года и по сей день. Шестьдесят три толстенные тетради, исписанные мелким, бисерным почерком. Кое-где к листам аккуратно подклеены вырезки из газет и журналов, документы, короткие записки, автографы рабочих, инженеров, ученых, фотографии. В трех первых тетрадях отражены военные и предреволюционные годы. В остальных — ежедневные записи о своей работе, разъездах, «вмешательстве в жизнь» — все то, что видела, что узнала, чем жила она шестьдесят с лишним советских лет.

— Вот и с дневниками мне нужно поработать. Нельзя умирать, пока не просмотрю и не выберу, что годится для печати. Это огромная работища. Отберу все существенное и, быть может, если найдется издатель, — опубликую. Но прежде закончу «Человек и Время», потом займусь всем этим.

Было уже поздно, и я собрался уходить.

— Погодите, погодите. Небось думаете, что все это мне не под силу: слепнет, мол, старуха, ходить ей трудно, руки слабеют...

— Нет, не думаю, — совершенно искренно сказал я. — Но хотел бы все-таки знать, годы-то сказываются?..