Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 36)
— Не надо ничего мне объяснять. Все знаю, что вы скажете. Вот я снимаю аппарат, чтобы вас не слышать.
Стал надевать пальто. Она пошла к себе в спальню. И вдруг крикнула оттуда:
— Погодите! Погодите!
Вышла в коридор:
— Ну, не расстраивайтесь. Вы ни в чем не виноваты. Да и я не виновата. Всему приходит конец. Все, что начинается, — кончается. Чего тут расстраиваться!..
Через три дня Мариэтта Сергеевна дала мне прочесть главку из новой своей книги. Я был потрясен. Художник, публицист, философ слились воедино в этом отрывке. И какой художник!
XIX
Ноябрьской ночью выпал обильный снег, и машина делала первую борозду по пушистому белому покрову вчера еще сухой дороги, ведущей к даче Мариэтты Сергеевны в Переделкино.
— Приехали? Сейчас буду кормить вас. Я здесь блаженствую. Одна во всем своем царстве. Белом и тихом. Меня даже белка и голубь покинули. Одна осталась. Ну и пусть...
Я хотел было что-то спросить.
— Погодите, вскрою эту толстую бандероль. — Читает: — От Сименона, из Лозанны. Вот молодец, книгу прислал! А ну-ка, посмотрим какую? — Аккуратно срезает ножницами краешек пакета. — Молодчина, прислал ту, которую я не читала.
Переводит надпись на книге: «Доктору Мариэтте Шагинян. С превеликим почтением и искренней симпатией. Кланяюсь Вам в ноги. Жорж Сименон. 1973».
— Истый француз. «Кланяюсь в ноги». Каков, а?
Слева от титульного листа — портрет: в белой сорочке с бабочкой, в очках, с трубкой во рту, гладко причесанные волосы.
— Какой симпатяга, а? Люблю его читать. Мегрэ очень реалистичен, как живой, и настолько добр и человечен, что хочется иметь этого сыщика своим другом. По глубине и выразительности Сименон — писатель бальзаковского типа. Я не преувеличиваю: настоящий детектив — высокое творчество. «Шерлок Холмс» или «Лунный камень»[21] — это же классика! Вы небось Сименона читаете по-русски. В переводе исчезает весь аромат его языка. Сименон требует евангельской простоты перевода, как, впрочем, и любой крупный писатель.
Я знал, что Мариэтта Сергеевна неравнодушна к жанру детектива. Почему?
— Детектив — это современная художественная сказка для взрослых, — сказала она. — Как и в детских сказках, в нем добро побеждает зло. Мне детектив служит превосходным отдыхом. Но он и научил меня многому. Сказка учит детей, детектив — взрослых. Ну, хватит. Вы пока тут почитайте что-нибудь, а я пойду стряпать.
Убеждать ее, что я сыт и что ей не стоит беспокоиться, было совершенно бесполезным.
XX
«Тот, кто учится... спит хорошо, становится собственным врачом. С учением связаны самообладание, целеустремленность, повышение знаний, созревание человечности». Мариэтта Шагинян приводит эту древнюю индийскую мудрость и потом пишет: «Надо быть взрослым, очень пожившим человеком, чтоб ясно представить себе проблему школы, ощутить ее как среду для своего роста. И тогда он начинает сильно корить и жалеть себя за легкомыслие своего детства и юности, когда мог бы взять от благодатного школьного времени куда, куда больше, чем взял. Я тоже поняла это очень поздно, в возрасте сорока пяти лет, когда подала заявленье о приеме в Плановую академию...»
Пристрастие к педагогике — чрезвычайно важная особенность всего ее творчества. Она пристально следит за новыми веяниями в педагогике, за судьбою ученых, рационализирующих методы преподавания, и в то же время выступает за развитие и претворение в жизнь гуманистических идей классической педагогики.
Она исследовала учение Яна Амоса Коменского и опубликовала о нем работу, в которой показывает, как созвучны нашему времени его великие гуманистические принципы, изложенные еще в XVII веке, — принципы «равенства людей любой расы и национальности, любого состояния, пола...»; как непоколебимы во времени его идеи о «пансофическом» — всеохватывающем — образовании, «основанном на методе сближения и связного изложения научных сведений»; каким нестареющим оказался его учебник «Orbis pictus». Шагинян не только творчески излагает бессмертные идеи великого педагога, гуманиста и демократа, но сопоставляет их с нынешней системой нашей школы, делает глубокие и актуальные выводы.
Помимо специальных работ по педагогике, таких, как «Об учителе», «Надо знать иностранные языки», «Не включаясь в спор», «Мысли к съезду» и других, почти во всех произведениях Шагинян рассыпаны мысли о школе, о воспитании нового человека. Она изучила педагогику древней Индии, Ирана, Израиля и других восточных стран, новейшие педагогические веяния в Болгарии. И, конечно, более всего — русскую педагогическую мысль, в особенности педагогическую деятельность К. Д. Ушинского и И. Н. Ульянова.
А практику дореволюционной русской школы с ее плюсами и минусами она прошла сама. И, как всегда, Шагинян умеет проложить «логический мостик» между прошлым и настоящим и заговорить о современных проблемах. Ну, скажем, о «резерве», который нужен и в производстве, чтобы иметь некоторый запас сырья, и в здоровье человека, чтобы перенести болезнь, и в искусстве, потому что, если у творца вдохновения «в обрез», «это не настоящий творец». Не может быть правильного планирования «без наличия какого-то запаса, дающего возможность маневрировать. Наконец, коротка та любовь, у которой все, что есть, расходуется сразу и в одночасье, как вода на донышке. И плох тот учитель, кто идет в класс с наличием только того знания, какое нужно для проведения данного урока». Писательница со всей страстью ратует за то, чтобы в педагогику, непосредственно для обучения детей и юношей, шли высокообразованные люди, которые «приносили бы в класс знание многого такого, чего нет в учебниках и не вычитаешь в пособиях».
Личность учителя — вопрос, который всегда волновал классическую педагогику, — с особой остротой стоит и сегодня. И второе — методика преподавания. Объем знаний растет, поток информации неуклонно, в нарастающем темпе увеличивается, и методика обучения, основанная на запоминании, уже не годится. Как же надо изменить эту методику, размышляет писательница, чтобы из школы выходили молодые люди, обогащенные живым мироощущением, творческим пониманием идей и перспектив современной науки, чтобы знания становились твердой основой для дальнейшего духовно-нравственного совершенствования человека?
В дни учебы в Плановой академии Мариэтта Шагинян обратила внимание на то, что в разных науках одни и те же вещи называются разными терминами. «Почему те же самые понятия параметров, координат нельзя опознать, как доброго знакомого, в высшей математике, в физике, в электротехнике, в механике, ну даже в ткачестве, хотя бы они там назывались совсем по-разному, не аргумент и функция, а, скажем, основа и уток?» Или такое понятие, как рычаг, рядящееся в разные названия в различных областях знаний? Как легко было бы целостно охватить любую науку, если б размаскировать эти термины, привести их к унификации, но при этом рассказать о специфическом значении их изменений в каждой науке! «И какая экономия времени получилась бы при таком «сжатии» предметов...»
Мечтая об этом, Мариэтта Шагинян написала статью о создании сжатого «компендиума знаний», в которой изложила свои соображения об унификации терминов разных наук. И написала ее более тридцати лет спустя, уже в шестидесятых годах, когда развитие естественно-математических наук привело к их сближению, когда были стерты межи, разделявшие, скажем, физику и химию, и когда создание такого компендиума приобрело особую актуальность. Общий язык естественных наук — проблема сейчас активно и широко обсуждаемая, решение которой, очевидно, будет способствовать новому прогрессу самих наук.
Мариэтта Шагинян — писатель-педагог. И не только в книгах своих педагог. А и в жизни. Хотя часто не воспринимаемый собеседниками в этом своем качестве.
Есть у нее любимое гётевское стихотворное изречение: «Всё могли бы мы утратить, оставаясь тем, что есть».
Человек, который не растет, теряет и то, что он имеет. И Мариэтта Сергеевна старается, чтобы в человеке проросли семена тех творческих возможностей, которые заложены в нем самом, но еще неведомы ему. В этом — особенность ее педагогического дара. Но это не дидактизм, не учительское навязывание чего-то постороннего, а искусство, как бы подобное «повивальному» мастерству Сократа, умевшего пробуждать в своем собеседнике мудрость, «вытягивает» ее. Надо, однако, оговориться: не с каждым она может так беседовать — есть люди, невосприимчивые к такого рода педагогике.
Как читать? Вернее, как научиться читать? «Научить человека читать очень трудно. Еще и потому трудно, что сделать это никто не может, кроме самого человека...» — пишет Шагинян и цитирует Гёте, сказавшего незадолго до смерти: «Добрые люди не знают, сколько времени и усилий стоило иному, чтобы
Мариэтта Шагинян считает процесс такого научения особой формой взаимодействия с книгой. «...Чтоб книга вам дала, вы ей должны дать, — do ut des, — отдача-получение, вечная великая двоица процесса жизни!» Чтоб книга вам «протянула смысл», нужно «приложить работу к чтению книги». Как-то Мариэтта Сергеевна сказала, что можно зачитываться множеством книг, переходя от одной к другой, стать своего рода «всезнайкой» и в то же время остаться совершенно необразованным человеком. Но можно прочитать только одну книгу, хотя бы такую, как «Путешествие на корабле «Бигль» Дарвина, прочитать творчески, умно, с прилежанием, до глубины постигнув замысел и пафос автора, беспрестанно сопоставляя со своим духовным опытом, и от прочтения одной этой книги больше приблизиться к типу образованного человека, чем от проглатывания сотен книг.