Константин Серебряков – Дороги и люди (страница 26)

Чтобы написать первую, сравнительно небольшую по объему книгу «Семья Ульяновых»[16], Шагинян проводит свыше двух лет на Волге, разъезжая по городам, где жила семья Ульяновых и служил Илья Николаевич. Она работает в архивах, изучает документы, читает периодику той эпохи, опрашивает оставшихся в живых современников семьи Ульяновых. Она принимает участие и в общественно-культурной жизни волжских городов и сел: выступает перед рабочей молодежью, вяжет снопы на уборке урожая, выпускает на полевом стане колхозную стенгазету. Так она сочетает изучение фактов истории с постижением сегодняшнего дня. И это помогает ей острее почувствовать тему Ленина, глубоко понять процессы, происходящие в нашем обществе. Подобным образом создавались все книги шагиняновской Ленинианы.

IV

Мне довелось встретиться с Мариэттой Шагинян, когда она работала над второй книгой своей Ленинианы. Это было весной 1965 года, хотя побеседовать я собирался с ней еще осенью 1964-го. Она назначила мне день и час. И место: больница. В палате я застал ее за рукописью. Болезнь приковала Мариэтту Сергеевну... опять к столу.

Беседа не состоялась. У нее не оказалось времени — нужно было к точно установленному ею же сроку закончить большую статью.

И вот, чтобы снова повидаться с Мариэттой Сергеевной, я приехал в Ялту. Веселый, пестрый город выглядел на сей раз совсем «нетипично». И море, и светлые горы, и островерхие кипарисы — все было затянуто сумрачным туманом. По крышам домов и пустынным улицам неугомонно хлестал дождь. Я шел к Мариэтте Сергеевне с какой-то внутренней опаской — характер у нее, что скрывать, не ахти какой покладистый, да еще погода скверная, чего доброго...

— Вы приехали удивительно вовремя, — сказала она. — Вчера закончила очередную главу и объявила себе двухдневный отдых. Вот мы и поговорим.

Год назад я хотел побеседовать с Мариэттой Сергеевной о ее книге, посвященной чешскому композитору Иозефу Мысливечку. Но книга эта — «Воскрешение из мертвых» — уже вышла, и речь теперь может идти о новой ее работе — «Первая Всероссийская».

— В этом году, — сказала она, — мне посчастливилось работать без особых помех. Я зимовала в Ялте и за зиму успела написать около тринадцати печатных листов. Пишу с огромным подъемом, скажу больше — с великим счастьем и благодарностью судьбе за то, что в семьдесят семь лет могу еще творчески работать.

— Давно ли родился замысел вашей новой книги?

— Очень давно, после окончания «Семьи Ульяновых». Мне удалось установить по архивам Ульяновска, по отдельным воспоминаниям, что отец Ленина, Илья Николаевич Ульянов, в 1872 году по командировке Казанского учебного округа провел три недели в Москве, на Первой Всероссийской политехнической выставке. И эта выставка оказала большое влияние на его последующую педагогическую работу, особенно на методику проведенных им учительских съездов. Задумав рассказать в романе о поездке Ильи Николаевича на выставку, я невольно углубилась в изучение самой выставки, и это оказалось на редкость интересно и плодотворно.

— Помог ли вам кто-нибудь из семьи Ульяновых?

— Помогали советами и Дмитрий Ильич, и Мария Ильинична, но как подойти к моей задаче, научили меня два абзаца из письма-рецензии Надежды Константиновны Крупской на старую мою книгу «Семья Ульяновых». Надежда Константиновна писала, во-первых, что, пожалуй, самое правильное для показа семьи Ульяновых — это художественное воспроизведение исторического фона, исторического времени, в которое она, эта семья, жила; и, во-вторых, что нельзя изображать семидесятые годы как годы, когда революционное движение затихло: оно пошло иными путями, развивалось в иных формах. Эти два указания были для меня решающими в работе.

— Почему решающими?

— Я просто открыла для себя семидесятые годы. Это — время выступления русской молодежи на сцену истории, время хождения в народ, формирования «Земли и воли», а под конец этих годов — народовольчества. Сейчас мне кажется, что без знания этого периода, без конкретного знания, что такое «Земля и воля», «Черный передел», «Народная воля», просто нельзя понять высокую историческую необходимость возникновения ленинизма. У нас в старое время на Женских курсах Герье читались лекции по истории политических учений. При всем формализме и схематизме этих лекций они все же были очень полезны и нужны. Сейчас, несмотря на ярчайшую страницу русской истории, охватывающую последнее сорокалетие девятнадцатого века, страницу, подобия которой нет на Западе, молодежь почти совершенно не изучает и не знает ее. Классическая триада возникновения марксизма — немецкая философия, английская политическая экономия, французский социализм — совершенно не снимает необходимости знать, что предшествовало проникновению марксизма на русскую почву.

Явление — Ленин настолько органично, настолько исторически обусловлено всем ходом предыдущей истории русских общественных движений, что не знать их по-настоящему, во всей их живой наглядности — значит, повторяю, не понять всей необходимости и неизбежности появления ленинизма. И что за чистая, восторженная, самоотверженная молодежь была в те годы! Я писала о ней с великой любовью, радуясь, что могу воспроизвести хотя бы страничку из этой эпохи. И как замечательны антибакунинские выступления таких кружков молодежи, как лавристы и чайковцы! Разве выступления этой лучшей части молодежи семидесятых годов против популярного в то время Бакунина не подготовили почву для пропаганды марксизма в русских революционных кружках? Еще скажу: исторические факты не одноклеточны. В каждом факте, как в фокусе, сосредоточено бесконечное разнообразие вкладов прошлого и настоящего. Это как море, в которое вливаются реки с притоками, а притоки с речонками, а речонки с ручьишками, — и надо уметь выделять, прощупывать каждый ручеек, если хочешь многокрасочно воспроизвести всю картину целого. Какое богатство открывается тогда в понятии «исторический факт», «историческое событие»! Это я называю творческим воскрешением жизни в искусстве, да и в науке. И это очень трудный, очень ответственный путь, когда со всех сторон подстерегают опасности антидиалектических «одноклеточных» подходов и к истории, и к вашей работе. Только трудный «неодноклеточный» путь сделает гуманитарные науки никогда не оскудевающими и не схематичными. Знаю, что мои ответы вас все еще не удовлетворяют: нет в них подробностей о содержании и сюжете книги, но скоро вы сможете начать читать книгу, и это будет полней любого моего ответа на вопросы. Одно только скажу: главное правило при писании романа-хроники — ничего не выдумывать о ведущих линиях и персонажах романа. А там, где дается у меня воля воображению, это делается при одном условии: чтоб все воображаемое было в природе и логике вещей и не только могло, но и должно было случиться.

— Историко-биографический роман очень распространен и на Западе. Ему отдали дань Томас Манн, Цвейг, Фейхтвангер, Моруа. Кому из них вы отдаете предпочтение? Я имею в виду метод разработки исторической темы.

— Из названных вами имен мне как читателю, а не писателю близок и дорог лишь Томас Манн. А писательский метод мой совершенно отличен от их метода. Не забудьте, что у меня роман-хроника, не допускающий субъективизма в подаче истории. Что же касается историко-биографического романа вообще, то он, на мой взгляд, был в моде еще во времена Карлейля и почти двумя тысячелетиями раньше него — во времена Плутарха. Интерес к этому жанру возникает, если не ошибаюсь, чаще всего тогда, когда начинают пренебрегать самою историей как наукой и в ученых кругах гуманитарные науки отходят на задний план, не имеют своих крупных представителей. Тогда берут перо в свои руки писатели, чтоб в какой-то степени возместить пробел. Ведь потребность в чтении истории всегда громадна. Не для того трудятся и действуют тысячелетиями разум и руки человека, чтоб все это засыпано было песком забвения...

Я хотел было задать Мариэтте Сергеевне еще вопросы, но почувствовал, что надо кончать, — по интонации, с которой она произнесла последнюю фразу. Да и погода — точь-в-точь как это случается в репортажах — прояснилась. Пробилось солнце, рассеялся туман, и Мариэтта Сергеевна пошла показывать мне Ялту.

V

Передо мной фотокопия шестой странички московского еженедельника «Ремесленный голос» за 20 мая 1906 года, сделанная по моей просьбе в Ленинской библиотеке. На этой страничке опубликовано стихотворение «Песня рабочего». Внизу фамилия автора: Мариэтта Шагинян.

Далеко за горой собирается шум, Собирается шум с необъятных сторон; Ветер плачет, гудит и зловещ, и угрюм, И угрозой степной отдает его стон. К задрожавшей земле все кусты прилегли, Мы идем, мы идем, властелины земли, Мы идем, и поем, и ликуем, — Все пространство кругом мы своим молотком Да лопатой своей завоюем! Прочь с дороги скорей, это сила идет, Эта сила не ждет, не щадит никогда, Все сметает долой — и оковы и гнет, Пробивает тропу для святого труда. В рабстве выросший мир, нашей песне внемли! Мы идем, мы идем, властелины земли, Мы идем, и поем, и ликуем, — Все пространство кругом мы своим молотком Да лопатой своей завоюем! Нас держали в цепях, истязали века,