Константин Санжаровский – СЕАНС 14 (страница 3)
Потом Джоан положила на стол ключи и спросила:
— Ты закрываешь?
— Через десять минут.
— Не сиди до ночи.
— Почему все сегодня дают мне бытовые инструкции?
— Потому что без них ты иногда превращаешь работу в археологическую экспедицию.
Джоан ушла.
Эвелин осталась одна.
В тишине здания даже кондиционер звучал громче. Она подошла к креслу пациента и села в него.
С этого места кабинет выглядел иначе.
Стол Эвелин был слишком аккуратным. Часы висели сбоку, но хорошо попадали в поле зрения. На нижней полке шкафа торчал угол книги, которую она месяц собиралась выровнять. На стене отражался свет от мокрого окна.
Если бы неизвестный человек сидел здесь раньше, что бы он заметил?
Кольцо.
Порядок.
Часы.
То, как Эвелин держит дверь приоткрытой между приёмами и закрывает перед началом.
Ничего секретного.
Она пересела обратно.
Мысль оказалась одновременно успокаивающей и неприятной: чтобы знать человека достаточно для первых нескольких строк, иногда не нужно проникать в его голову. Достаточно долго смотреть.
Эвелин выключила лампу.
На выходе из здания она специально не оглянулась.
Только по отражению в стеклянной двери проверила, что сзади никого нет.
Разница показалась ей существенной ровно до того момента, пока она не признала: это была всё та же проверка.
Глава 2. Наиболее вероятная версия
Клэр Уитмор опоздала на двенадцать минут и принесла вино, которое Эвелин не любила.
— Я помню, что оно слишком кислое, — сказала Клэр с порога. — Оно было последним охлаждённым.
— Значит, ты сознательно выбрала плохой вариант.
— Я выбрала наиболее доступный.
Она закрыла мокрый зонт прямо у ковра.
— Не там.
Клэр посмотрела вниз.
— До катастрофы двадцать сантиметров.
Она знала квартиру Эвелин лучше большинства людей: где лежат ножи, какую конфорку нужно повернуть чуть дальше отметки, что Эвелин покупает лимоны по четыре и всегда выбрасывает последний высохшим.
На кухне Клэр поставила воду для пасты.
— Где оно?
Эвелин принесла конверт.
Клэр читала страницы медленно, что всегда раздражало Эвелин ещё со времён университета.
— Не торопи, — сказала она, не поднимая глаз. — Ты уже придумала четыре объяснения и сейчас заразишь меня каждым.
— Три.
— Видишь.
На кухне закипела вода. Клэр убавила огонь, бросила пасту и больше к плите не возвращалась.
Она отметила очевидное: Дэниел мог участвовать; кольцо легко заметить на публичных выступлениях; точное время выглядит впечатляюще только до тех пор, пока не наступило.
— Самая вероятная версия пока самая скучная, — сказала Клэр. — Он сам это устроил.
— «Самая вероятная версия»?
— Да.
— Ты всегда так говоришь?
Клэр пожала плечами.
— Наверное.
Эвелин запомнила фразу именно потому, что она её раздражала.
Позже, когда Клэр готовила ужин, Эвелин заметила ещё одну мелочь: подруга сразу ополаскивала нож после лимона, хотя собиралась пользоваться им снова. Клэр объяснила, что не любит запах цитруса на металле.
Ничего важного.
Обычная привычка обычного человека.
Перед уходом Клэр сказала:
— Если завтра он не произнесёт эту фразу, не расстраивайся.
— С чего мне расстраиваться?
— Вот именно.
После закрывшейся двери Эвелин долго стояла в прихожей.
Достала первую страницу и написала под будущим вопросом о жене:
«СПРОСИТЬ О МАТЕРИ».
Ей стало легче.
Теперь казалось, что хотя бы одно действие завтрашнего дня принадлежит ей.
Только после этого поняла, что уже не решает, принимать ли Дэниела.
Она решает лишь, как именно его принять.
* * *
Пока паста варилась, Клэр дважды меняла тему так ловко, что Эвелин только со второго раза поняла: подруга сознательно не даёт разговору превратиться в допрос. Они обсудили соседку Клэр, которая оставляла велосипед в общем коридоре, и старого преподавателя, внезапно объявившегося в университетской рассылке с фотографией из Португалии. Это были разговоры, в которых отсутствовали важные факты, но присутствовала жизнь.