Константин Подземельев – Солёный вкус последнего лета (страница 2)

– Хорошо добрался! Доехал быстро! Дорогу же знаю! – Не рассказывать же бабуле, что чуть не проехал свою остановку.

– Это хорошо. А я всё переживала – как ты там… Что-то совсем твоя мамка обленилась. Уж могла бы и довезти сына-то, – запричитала бабушка.

– Ну ладно тебе! Я же, в конце концов, уже не ребёнок и сам могу доехать! Чего меня провожать?

– Ну, знаешь ли… – Бабушка поднесла к столу противень с пирожками прямо из печки. – Можно было и проводить. Ты же у неё один сыночек-то.

Аромат пирожков стал ещё сильнее и насыщеннее. От них поднимался едва заметный дымок.

– Они ещё горячие, поди… Обожди малясь, я сейчас молочка принесу, – бабушка обтёрла руки о полотенце, висевшее на спинке стула, и пошла в другую сторону избы – к старому советскому холодильнику «Бирюса».

– Что-то речка совсем обмелела… – болтая ногами в ожидании молока, сказал Ваня.

– Да… говорят, запруду прорвало, – вздохнула бабушка. Она, медленно переваливаясь с ноги на ногу, несла трёхлитровую банку к столу. – Что-то в этом году никто даже не ходил – денег не собирал на то, чтобы заново её отстроить…

– Обидно. Где же мы теперь купаться и рыбачить будем?

Из запотевшей банки молоко полилось в гранёный стакан.

– А там, у самой запруды-то, вроде есть ещё глубина немножко… Я сама не знаю, так соседка сказала – Марья Ивановна. Которая, помнишь её? – Бабушка, поставив банку, села на скамейку рядом с Ваней.

– Помню, – кивнул он, потянувшись за пирожком. Осторожно потрогав его одним пальцем, оценил, насколько он горячий, и, поняв, что уже можно, тут же схватил всей пятернёй.

– Так вот, давеча видалась с ней, так она, знаешь, мне чего сказала? Говорит, видела огни в поле! Представляешь? Летающие тарелки, говорит.

– Ого… – Ваня, округлив глаза, посмотрел на бабушку.

– Да чего "ого"? Из ума выжила Марья Ивановна, походу. Совсем уже тю-тю… Насмотрелась своих ночных передач по телевизору – и всё. Я вот и говорю: нечего этот телевизор смотреть – там одна глупость только…

Ваня слушал бабушку в пол-уха и в то же время откусил пирожок. Горячий, масляный, ароматный, с тонким слоем муки на обжигающей язык корочке. Укус наслаждения. Ваня откусил кусок сразу с начинкой.

Он жевал и слушал причитания бабушки про вред телевизоров и бредни соседней старушки про огни в небесах. Ел – и постепенно с его лица спадала блаженная улыбка. Ваня жевал, но не мог понять, что не так. Вкус еды был какой-то непривычно пресный. Посмотрев на откусанный пирожок с сомнением, Ваня спросил:

– Бабуль?

– …Ай? – она вздрогнула, вырвавшись из собственного рассказа про Марью.

– А ты солила пирожки-то?

– Ох… Заметно, да? – Она грустно покачала головой. – Представляешь, соль закончилась. И нигде нет – ни в сельском магазине, ни у соседей. Уже месяц или два не привозят соли… Совсем не вкусно без соли получилось?

– Да не… Нормально, – Ваня натянул улыбку и продолжил кусать пирожок, стараясь жевать его как можно быстрее, и сразу же начал запивать молоком, чтобы побыстрее проваливалось в желудок.

Лёгкий несолёный привкус пирожков омрачил впечатление Вани, но расстраивать бабушку он не хотел, поэтому натянул улыбку и даже взялся за следующий пирожок, продолжая слушать рассказы про то, какой нынче дефицит товаров в сельском магазине.

Второй и третий пирожки елись с всё меньшим аппетитом. И, поняв, что наелся, Ваня всё же прервал бабушку:

– Бабуль, я хочу с ребятами увидеться. Ничего, если я пойду сбегаю к ним?

– Ой, беги, конечно. У меня тут по дому дел ещё ворох, – бабушка улыбнулась и, махнув рукой, начала собирать пирожки в корзинку.

Обрадовавшись, Ваня вскочил и побежал из дома.

Пробежав несколько домов вдоль дороги, он замедлился. Дыхание сбилось. Тяжело дыша, он продолжил идти быстрым шагом. Ему не терпелось встретить старых друзей.

Несколько минут усердной ходьбы – и вот он дошёл до дома Наташки. Такой же сруб, как и у него самого, но с небольшим кирпичным пристроем и большими воротами для парковки автомобиля. Сюда обычно парковали машину родители Наташи, когда приезжали на выходные. Сегодня тут было пусто, так как была середина недели. Обычно Наташу привозили в деревню первым же числом, и она уже успевала немного акклиматизироваться к деревенской жизни.

Державшись за старый реечный забор, Ваня чуть подтянулся на нём, чтобы посмотреть во внутренний двор дома поверх него. Во внутреннем дворе было пусто. Бабушка Наташи выпускала в него своих гусей – очень гордые птицы, всегда шугали Ваню и норовили укусить. Поэтому внутрь он старался лишний раз не заходить. Сегодня тут гусей не было – или они, прямо как Сашкина собака, решили спрятаться где-нибудь в теньке за домом.

– Наташаааа! – закричал Ваня, вглядываясь в окна её дома.

Мутные, прикрытые изнутри кружевными занавесками. Сейчас в них ничего не было видно. Ваня усердно вглядывался в муть этих окон, ожидая увидеть там знакомое лицо своей подруги. Но никто в окне не появлялся.

– Натаааш! – снова протянул Ваня.

Никого.

Тишина.

Даже ветер не шелестел кроной берёз, росших вдоль дороги.

Ваня посмотрел по сторонам. Нигде не было видно местных. Это даже начало настораживать мальчика.

– Натаааш! – снова истошно закричал он.

Результат был тот же. Ваня недовольно фыркнул. Заходить в чужой двор без спроса ему было страшно. Бабушка у Наташи была женщина строгая – могла всыпать не глядя тем, что под руку попадётся. А попадалось ей порой всякое тяжёлое и опасное.

На всякий случай, подёргав калитку, парень убедился, что она закрыта на вертушок изнутри. Махнул рукой и пошёл дальше по деревне, переходя улицу на противоположную сторону.

Дом Коли был точной копией дома Наташи, но только полностью из красного кирпича. Когда-то давно его дедушка решил реконструировать своё жильё и построил кирпичный дом прямо поверх деревянного, а затем разломал деревянный. Перед его домом, за железным забором, стояли две бронзовые статуи сомнительного качества. Колькин дед был очень рукастым мужиком и в своё время мастерил всё подряд и в порыве творчества решил отлить витязя и крестьянку. Две не очень красивые фигуры в итоге украшали его дом, поддерживаемые в вертикальном состоянии парой железных подпорок. Ваня всегда с интересом разглядывал эти статуи, так как больше ни у кого в мире не видел на участке скульптур.

Эти статуи стали единственными, кто встретил Ваню у дома Коли. Такая же тишина.

– Коляяяян! – закричал Ваня.

Его голос кротким эхом отскочил от кирпичного дома за забором и вернулся к нему.

– Ну что, неужели я сегодня первый в деревню приехал? – недовольно пробубнил Ваня, снова выискивая за забором признаки жизни.

Не став трижды выкрикивать друга, мальчик решил вернуться в начало деревни, к дому Сашки. Он, в отличие от остальных, был парнем деревенским – и уж он-то точно всегда тут, даже зимой.

Дом деревенского друга встретил Ваню уже привычной тишиной. Ни кудахтанья куриц, ни мычания коровы на заднем дворе. В отличие от остальных, вход в его двор не преграждал забор. Тут постоянно гоняли скотину, и открывать и закрывать калитку, видимо, было слишком неудобно, поэтому вместо забора была собака.

– Саня! – крикнул мальчик и уже зажмурился в ожидании того, как Матильда выскочит из своей конуры с яростным лаем, натягивая цепь.

Тишина.

По спине Вани пробежали мурашки. Ну не может же в деревне быть так тихо, чтобы все куда-то попрятались. Не то чтобы раньше в это время дня можно было увидеть местных жителей. Но вот чтобы совсем никого… Это было уж слишком непривычно.

Ваня подошёл ближе и, встав напротив будки Матильды на расстоянии, где она не должна была его достать, присел, чтобы заглянуть в тень её собачьего жилища. Где-то там, прячась от палящего солнца, тяжело дыша, лежала собака. Её пузо медленно вздымалось и опускалось, словно она мирно спала, а не охраняла дом, как ей положено.

Ваню немного успокоило то, что собака на месте. После гробовой тишины других домов можно было уже подумать, что все в деревне вымерли. Он решил, что лай собаки мог бы привлечь к нему внимание, и, помахав рукой «собачке», крикнул:

– Привет, Матильда! Ты что, спишь там? Иди выйди, позови хозяев!

В конуре началось движение. Неспешное, грузное, сопровождаемое короткими всплесками рычания, которое скорее было подобием вздохов у этой собаки. Медленно выступая на свет, Матильда выпрямляла спину, щурясь и принюхиваясь. Высокая серая собака, тяжело дыша, оглядывалась по сторонам. Из пасти у неё сочились слюни – уж очень плотные для обычных собачьих. В глазах виднелись лопнувшие капилляры, а огромные мешки под глазами выдавали нездоровое состояние животного.

Морда Матильды по высоте поравнялась с грудью Вани, который тоже поднялся на ноги, и собака медленно и покачиваясь направилась в его сторону. Цепь звеня волочилась за Матильдой. Невольно проследив взглядом по ней, Ваня с ужасом обнаружил, что колышек, к которому собака обычно привязана, сейчас вытащен из земли.

Страх тут же сковал всё тело мальчика, ком подступил к горлу. Он не знал, что ему делать. Он уже стоял на территории собаки, и если она, как это обычно бывает, рванёт к нему, чтобы натянуть цепь, то просто навалится всем грузом. Бежать? Нельзя! Только спровоцируешь её. Перед глазами Вани пролетели воспоминания: как Матильда, яростно брызжа слюной, лаяла на него, когда он приходил за Сашкой в прошлом году. Как громко смыкались челюсти в паре метров от его головы, когда Матильда ни с того ни с сего срывалась с места и, дёргая за цепь, рвала под ногами землю, чтобы наброситься на бедного ребёнка. Оглушающий лай и страх – что тогда, что сейчас.