Константин Петров – Цена покоя (страница 2)

Через час он уже сидел в единственной городской таверне «Сонный Кракен». За стойкой стоял дородный, усатый хозяин по имени Борис. Элиас, используя несколько золотых монет, материализованных из остаточной энергии (последний раз, поклялся он себе), спросил про дом.

«А, старая хибара вдовствующей Элспет? – пробасил Борис, протирая кружку. – Сто лет пустует, с тех пор как старуха отдала морю душу. Говорят, там призраки водятся».

«Меня это не пугает», – спокойно ответил Элиас. Его голос был тихим, немного хриплым от долгого молчания. – «Я ищу покоя. Хочу сад разбить».

Борис смерил его взглядом. «Сад, говоришь? Ну, дело твое. Ключи у старосты Гюнтера, в ратуше, вон то здание с кривой башенкой. Человек он дотошный, но справедливый. Скажешь, от Бориса».

Сделка прошла на удивление гладко. Староста Гюнтер, сухонький старичок с пытливыми глазками, задал несколько вопросов о том, откуда Элиас родом («с севера, из дальних провинций») и чем занимался («всего понемногу, в основном работал с землей»). Элиас отвечал кратко и туманно. Легенда была простой и потому надежной. В итоге, получив мешочек с монетами, Гюнтер пожал плечами и отдал ему ржавый ключ.

Первую ночь в своем новом доме Элиас провел, сидя на полу и глядя в окно на звезды. Они были другими. Созвездия были незнакомыми. Он был по-настоящему далеко. Впервые за вечность он чувствовал себя не властелином всего, а крошечной, незначительной частью чего-то огромного и непостижимого. И это чувство было не унизительным, а… умиротворяющим.

Утром он начал работать. Он вынес из дома весь хлам, вымыл полы, починил рассохшуюся оконную раму. Это была тяжелая физическая работа. Его мышцы, не знавшие напряжения тысячелетиями, ныли. Он поранил руку о ржавый гвоздь и с удивлением смотрел на каплю красной крови. Настоящей, его собственной крови. Он не стал залечивать рану магией. Он просто промыл ее водой и нашел какую-то тряпку, чтобы перевязать. Боль была… реальной.

Но главным его проектом стал сад. Он был запущен до неузнаваемости. Сорняки, колючий кустарник, дикий плющ. Элиас часами, день за днем, выкорчевывал их, расчищая землю. Он не использовал магию, хотя мог бы очистить участок одним движением мысли. Он хотел чувствовать землю в своих руках. Он хотел уставать.

Однажды, когда он, потный и грязный, вытаскивал особенно упрямый корень старого терновника, он услышал за спиной женский голос.

«Похоже, у вас тут работы на всю жизнь».

Он обернулся. У полуразрушенной калитки стояла молодая женщина с корзиной, полной каких-то трав. У нее были рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, и веснушки на носу. Она смотрела на него с дружелюбным любопытством.

Элиас молча кивнул, не зная, что ответить. За последние сто тысяч лет все разговоры, которые он вел, были либо приказами, либо допросами, либо теологическими диспутами с сущностями из других измерений. Светская беседа была для него terra incognita.

«Я Лина», – представилась женщина. – «Местная травница. Моя лавка тут рядом. Я видела, что в старом доме кто-то поселился. Решила заглянуть. Выглядите так, будто вам не помешает помощь».

Она поставила корзину и, не дожидаясь приглашения, подошла к нему.

«Ого, да это же королевский терн. Его корни уходят в самое сердце земли. Тут лопатой не поможешь. Нужна хитрость».

Прежде чем Элиас успел что-то сказать, она достала из кармана маленький садовый ножик и начала делать точные, быстрые надрезы у основания корня, что-то бормоча себе под нос.

«Нужно найти главный стержень и перерезать его. Тогда боковые сами ослабнут. Моя бабушка так учила… Вот! Готово. Теперь попробуйте».

Элиас снова взялся за корень. На этот раз, к его изумлению, он поддался с глухим треском и вышел из земли. Он стоял, держа в руках уродливый, извивающийся кусок дерева, и смотрел на улыбающуюся женщину.

«Спасибо», – сказал он, и слово прозвучало чуждо на его языке.

«Не за что, сосед», – легко ответила Лина. – «Добро пожаловать в Тихую Гавань».

Она подхватила свою корзину и ушла, оставив Элиаса одного посреди его будущего сада. Он смотрел ей вслед, потом на корень в своих руках, на пораненную ладонь. Впервые за неисчислимое количество времени он почувствовал что-то новое. Что-то, что не было ни скукой, ни гневом, ни жаждой власти. Это было странное, теплое чувство. Возможно, подумал он, это и есть то, что смертные называют «жизнью».

Работа предстояла долгая. И, к его собственному удивлению, он был этому рад.

Глава 3. Ритм повседневности

Дни начали складываться в недели, а недели – в первый месяц его новой жизни. Элиас обнаружил, что у времени в этом мире был совершенно иной вес. Раньше оно было для него лишь ресурсом, абстрактной величиной, которую можно было растягивать, сжимать или вовсе игнорировать. Здесь же время было отмечено не вехами галактических завоеваний, а восходом и закатом солнца, приливами и отливами, скоростью, с которой пробивался из земли первый росток.

Его сад медленно преображался. Колючие заросли уступили место аккуратным грядкам. Он не сажал ничего утилитарного, вроде капусты или картофеля. Его тянуло к цветам. Он высаживал луковицы лилий, семена дельфиниума и маков, создавая композиции, которые подчинялись не законам садоводства, а скорее законам космической гармонии. Он располагал их по спирали, как рукава галактик, группировал по цвету, как туманности, оставляя между ними дорожки из темной, рыхлой земли, похожие на пустоту между звездами.

Лина заглядывала к нему еще несколько раз. Она была похожа на любопытную лесную птичку, которая то приближается, то отлетает, изучая новое, непонятное существо. Она принесла ему саженцы того, что она называла «лунными розами».

«Они раскрываются только ночью, при полной луне, – объяснила она, протягивая ему горшочек. – Их лепестки светятся в темноте. Я подумала, они подойдут вашему саду. И вам».

Элиас принял дар. В его голове мгновенно возникла полная биохимическая картина процесса: люциферин в клетках лепестков, катализируемый ферментом люциферазой, окислялся при контакте с ночным воздухом, вызывая холодное свечение. Он знал, на какой планете эта мутация зародилась, и как споры этих растений попали сюда на метеорите тридцать тысяч лет назад. Но он лишь кивнул и сказал:

«Спасибо. Это… красиво».

Он учился говорить на их языке – языке простых эмоций и наблюдений. Он учился молчать не потому, что его молчание было оружием, а потому, что иногда слова были не нужны. Они часто работали в саду вместе, в комфортной тишине, нарушаемой лишь звуками садовой мотыги и шелестом листьев. Лина рассказывала ему о травах, об их целебных и ядовитых свойствах, о городских сплетнях. Элиас слушал, впитывая информацию, которая была для него совершенно бесполезной с точки зрения управления империей, но почему-то невероятно важной здесь и сейчас.

Его дом тоже менялся. Он починил протекающую крышу, заменил разбитые стекла, отчистил от копоти старую печь. Однажды он решил попробовать испечь хлеб. Он видел, как это делает городской пекарь, и процесс казался ему примитивным. Мука, вода, дрожжи, соль. Что может быть проще для того, кто когда-то жонглировал фундаментальными константами вселенной?

Результат был катастрофическим. Тесто, которое он замесил, оказалось упрямой, липкой субстанцией. Он недооценил процесс ферментации, и тесто вылезло из миски, заполнив собой половину кухни. Попытка испечь его в древней печи привела к тому, что внутри образовалась субстанция плотностью свинца, а снаружи все обуглилось до состояния вулканического камня. В какой-то момент, когда из печи повалил густой черный дым, ему пришлось инстинктивно использовать крохотную толику своей силы, чтобы сжать пространство внутри очага и не спалить дом дотла.

Стоя посреди кухни, перепачканный мукой, держа в руках почерневший, тяжелый как кирпич «хлеб», он впервые за много веков рассмеялся. Это был тихий, хриплый смех, но он был настоящим. Он потерпел полное, сокрушительное поражение в битве с булкой хлеба. И это было восхитительно.

С тех пор он каждое утро ходил в лавку пекаря и покупал свежую, теплую буханку. И каждый раз, отламывая хрустящую корку, он вспоминал свое фиаско и улыбался.

Вечерами он сидел на маленьком крыльце, которое сам же и починил, смотрел на незнакомые звезды и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Пустота, которая так долго была его сутью, медленно заполнялась. Не огнем и яростью, а чем-то тихим. Запахом земли после дождя. Вкусом свежего хлеба. Теплом солнца на коже. Усталостью в мышцах после честного труда.

Он начал забывать, каково это – сидеть на Троне Пустоты. И совсем не скучал по этому ощущению.

Глава 4. Серая Хворь

Приближалась осень. Дни становились короче, а с моря все чаще наползали холодные, густые туманы. Вместе с туманами в Тихую Гавань пришла беда.

Элиас впервые услышал о ней в таверне «Сонный Кракен». Он стал заходить туда раз в несколько дней, чтобы купить бутылку местного, довольно паршивого эля и послушать. Таверна была нервным центром городка, местом, где слухи рождались, жили и умирали.

В тот вечер атмосфера была напряженной. Рыбаки, обычно шумные и горластые, говорили вполголоса. Их жены сидели с тревогой на лицах. Речь шла о «серой хвори».