а мной — достроится.
Цветут над землею вишни.
А выше, а чуточку выше
С ведерком и кистью девушка
за лучик весенний держится.
Березонька, белобровочка,
В платочке березниковочка
Хлопочет под солнцем и дождиком
о доме, совсем новорожденном,
И окна смеются, вымыты,
и краски чисты, как вымыслы,
В квартирах еще струится
семнадцатилетье строительницы,
И дом, для людей распахнутый,
молод, как песня Пахмутовой!
Шторма, над морями — тише!
С ума, что ль, в Майами? — тише!
Маневры,
манера кланяться
пред колпаком куклуксклановца,
рекламы, казармы, нары,
седеющие сенаторы, —
как школьницу,
правду растлившие,
войну, как цветок,
растившие —
Тише!
Со мной говорит девушка.
Говорит почти неслышно,
глаз не видно в полумгле:
— Жизнь моя как эта вишня.
Корни прячутся в земле.
Корни крепко держат вишню,
хоть листочки и дрожат.
В землю лег отец у Вислы
девятнадцать лет назад.
Одинокой не забота ли?
Трое — меньше мал-мала!
Мать в колхозе на ферме работала.
Простудилась и умерла.
Младших взял в детдом заведующий.
Я — одна в пустой избе.
Но была соседка сведущей:
— В город надобно тебе!
Поживешь,
потерпишь малость,
зато — сытая.
Нянька — это специальность
дефицитная…
Город, город — сто дорог,
только б вырасти!
Ты катись, колобок,
лет четырнадцати,
Нянькой, стряпкой, судомойкой,
в кухни и дровяники…
На путевке
комсомольской
Я прочла:
«Березники».
Урал чертовски молод.
Что было — не в зачет.
Я нянчу этот город!
И он со мной растет
У камского бережка
по дням и по часам.
