Константин Паули – Водяной (страница 7)
Приятное ощущение забытой свободы.
Вот только пейзаж свободой и процветанием не дышал. Поселок Колдухин. Даже название какое-то странное, словно придуманное не слишком трезвым председателем сельсовета. Деревня явно умирала. Не стремительно, не в агонии, а медленно, тихо и как-то по-будничному. Покосившиеся заборы, заколоченные окна, проржавевшие остовы «Москвичей» и «Жигулей» в заросших бурьяном дворах. Многие дома брошены, а те, которые были жилыми, смотрели на мир устало, облупившейся краской и подслеповатыми немытыми стеклами.
Несмотря на окружающую красоту (холмы, перелески, темнеющую полоску реки в низине), место производило гнетущее, депрессивное впечатление. Здесь будто остановилось время, присело на завалинку, закурило и решило дальше не идти.
Как и обещал тот мужичок, в дальнем конце прямой как струна улицы показалось приземистое кирпичное здание. Почта.
Пока я катил к почте, тишину разорвали два сухих, коротких выстрела. Где-то в стороне, не соседней улице или даже за полем. Я пожал плечами. Охотники, наверное. Или просто местный колорит. Может, у них так принято среди дня веселиться.
У обочины росла старая, раскидистая липа. Что-то заставило меня остановиться. Я соскочил с велосипеда, прислонил его к стволу и коснулся коры. И тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись. Дерево стонало. Не вслух, конечно. Оно кричало от боли на том языке, который понимают только двоедушники, причём те, которые связаны с природой.
Его корни пили слегка отравленную, мёртвую воду и росли из земли, которая была больной и несчастной. Его соки были горькими от тоски. Болело дерево, болела земля под ним, болели люди, которые здесь жили.
Это место болело. А те, кто не хотел болеть — бежали. Я видел это по пустым глазницам окон, из которых давно утекла жизнь.
Я приподнял велосипед и покатил его к почте, до которой осталось недалеко.
На обитой жестью двери почты висел отпечатанный на принтере и вложенный в пожелтевший файл листок: «Требуется почтальон».
Рядом с почтой, почти вплотную, стояло большое, уродливое здание из серого кирпича с грязными, замутнёнными временем окнами. На нём висела выгоревшая до полной нечитаемости табличка, где угадывалось слово «Склад». Огромный амбарный замок на воротах проржавел настолько, что казался единым целым с петлями. Склад этот заперли, наверное, ещё при Ельцине и с тех пор не открывали.
Между Почтой и этим складом стоял, как памятник пыльному прошлому, УАЗ «буханка». Почтовая машина, когда-то синяя, но теперь серая от пыли и выцветшей краски, стояла на спущенных колесах и смотрела на мир выбитыми фарами.
Я прошёл мимо объявления, втолкнув велосипед в тесное помещение почты, пахнущее сургучом, дешёвыми газетами и мышами.
— Здравствуйте. А мне бы бабу Машу. Я ей велосипед привёз… привёл. Попросили меня.
За стойкой, заваленной квитанциями и журналами, сидела пенсионерка. Крепко сбитая, с химической завивкой, не скрывавшей седины, и ярким золотым зубом, сверкнувшим, когда она открыла рот. Она упёрла руки в бока и смерила меня тяжёлым, оценивающим взглядом.
— Какая я тебе баба Маша? — возмутилась она, и голос её прозвучал на удивление мощно. — Я Мария Антоновна, верховный почтальон поселка Колдухин! В меру упитанная и в самом расцвете сил! А ты, вообще, кто такой?
— А я Вадим. Работу ищу, — я решил не усложнять. — Не знаете, на ферме или в полях работа есть?
— Работа, Вадим, не волк, — она поучительно подняла палец, — И даже не ворк, потому как тут не Англия, а что? Правильно, работа — это произведение массы на расстояние. Фермы закрылись лет пять назад. Совхоз накрылся медным тазом все пятнадцать. Кирпичный завод — больше двадцати, ещё в девяностые. Остались только сады, но и они уже не особо цветут, — она вздохнула. — Прямо как я. Короче, Вадим, работа есть только в городе, откуда ты и так приехал, ну и ещё у меня. Могу предложить тебе лучшую вакансию в поселке Колдухин — почтальон. Зарплата маленькая, работа тяжёлая, неблагодарная. Могут наорать, собаки кусают иногда. Зато свежий воздух, общение с народом и красоты природы. Пик колдухинской карьеры.
Я улыбнулся. Кажется, судьба вела меня и довела почти до нужной точки. Почтальон? Водяной, работающий на почте?
Однако я не спешил соглашаться. Даже если меня привела сюда по тонкой тропке судьба, это ещё не значит, что я поступлю так, как она хочет.
— Знаете, баба Ма… То есть, Мария Антоновна. Зарплата у почтальонов больно скромная. А у меня жилья нет. Не потяну аренду, не сведу дебет с кредитом.
— Нет жилья, нет работы, сам из большого города… — она прищурилась, изучая меня. — Сбежал оттуда?
— Нет, почему сразу сбежал?
— А на кой припёрся в наши пенаты? — прищурилась бабка.
— Потому что я сторонник рурализации.
Её брови поползли на лоб:
— Это как? Наркоман, что ли? Или содомит, прости Господи?!
— Почему сразу наркоман?! — искренне удивился я.
— Из-за волос, конечно, — она кивнула на мои дреды, словно это был самый очевидный в мире факт. — Ты не дрейфь, Вадим, я не осуждаю. Бросил, хотя бы?
— Рурализация, — терпеливо пояснил я, — это модное течение среди молодежи. Переселяться в село и жить на природе, вдали от городского шума. Слышать пение птиц!
— Тунеядство, что ли? — безжалостно уточнила она. — Короче, Склифосовский. Тебе работа нужна или ты мне тут свои бредни рассказывать пришёл? У нас в Колдухине только два варианта карьерного роста — бюджетники и алкаши. Третьего не дано.
— Мне с зарплатой почтальона на жильё не хватит, — повторил я свою главную мысль.
— А это я как-то решу с председателем, если ты согласишься, — отмахнулась она.
— Так я не умею быть почтальоном.
— Так я всему научу, — она явно теряла терпение. — Согласен?
— Ну… Если у меня будет служебное жильё, и если Вы научите… У Вас под началом работать?
— Это ты терминологией Екатерины Второй загнул. Тут ты будешь просто работать. Я пенсионер давно, не смотри, что молодо выгляжу. Уйти не могу, потому что смены нет. Другого работника, то есть. Вернее, был один, да утопился, — буднично добавила она. Я невольно напрягся. Для водяного такие новости всегда звучат… иронично. — Не было смены, то есть. А тут тебя судьба послала.
— Да, судьба… — пробормотал я. — Но пока с жильём неопределённость, согласиться не могу.
Мария Антоновна хмыкнула. В её глазах блеснул озорной боевой огонёк. Она решительно обошла стойку и направилась к выходу.
— Щас будет тебе определённость, — заявила она, схватившись за ручку двери. — В обе руки, настолько большая. Пошли, Крошка Ру.
Мария Антоновна обладала хваткой, достойной кузнечных клещей. Её сухая, сильная ладонь вцепилась в моё запястье, и я, не сопротивляясь, позволил увлечь себя из душного мира почтовых отправлений обратно на колдухинскую улицу. Она на ходу провернула в замке огромный ключ, звякнула засовом и, увидев ковыляющую к почтовому крыльцу согбенную старушку, крикнула ей через плечо:
— Я на обходе, перерыв полчаса!
Старушка понимающе кивнула и замерла, прищурилась как снайпер, но ничего не сказала. Вместо этого поковыляла к лавке около почты, чтобы присесть в ожидательной позе.
Администрация, к счастью, оказалась буквально через дорогу. Серое двухэтажное здание, ровесник застоя, с облупившейся штукатуркой.
Внутри пахло хозяйственным мылом и пирожками. В холле ни души, только уборщица с медитативным выражением лица возила по линолеуму потрёпанной тряпкой, наводя чистоту на уже чистый, хотя и вытертый до дыр пол.
Мария Антоновна, махнув ей рукой, с уверенностью кавалерии Будённого прогарцевала каблуками к двери с табличкой «Глава сельской администрации» и без стука распахнула её:
— Ну, здравствуй, Пал Семёныч!
Картина, открывшаяся нам, была почти пасторальной в своей бытовой нелепости. Павел Семёнович, глава и, вероятно, недремлющее око администрации, стоял у окна, высоко запрокинув голову, и старательно целился пипеткой в собственную ноздрю, удерживая баланс на кончиках пяток.
Наше внезапное появление нарушило хрупкое равновесие. Его рука дрогнула, капля едкого лекарства пошла не в то горло. Глава закашлялся, затряс головой, а его лицо приобрело оттенок спелого баклажана. Титаническими усилиями он не упал, но разгневанно всхрапнул, как оскорблённый молодой конь, развернувшись всем корпусом.
— Мария Антоновна! — просипел он, отчаянно хватая ртом воздух. — Ну Вы смерти моей хотите?!
— Ой, Павлуша, тебя как песню, не задушишь, не убьёшь, — без тени сочувствия отрезала она. — Я тут себе помощника присмотрела.
Пал Семёныч, наконец отдышавшись, вытер слезящиеся глаза и перевёл взгляд на меня. Его глаза, круглые и любопытные, как у хорька, внимательно меня ощупали с головы до ног, задержавшись на дредах.
— Тоже алкаш, как Стёпка? — без обиняков спросил он.
— Окстись, Пал Семёныч, так про Стёпку говорить! — Мария Антоновна укоризненно покачала головой.
Оба (и глава, и почтальонша) синхронно и истово перекрестились. Этот жест, исполненный с такой будничной серьёзностью, выглядел в казённом кабинете донельзя сюрреалистично.
— О мёртвых либо хорошо, либо ничего, — наставительно произнесла Мария Антоновна и тут же, повернувшись ко мне, добавила: — А этот… Кто ж его знает? Он этот… Рурист. Короче, наверное, наркоман.
— Я не наркоман, — не выдержал я.