Константин Маркус – Температура 36.6 (страница 2)

Мама выбрала тишину.

И ни один способ не гарантирует спокойствия.

– Ты останешься? – спросила мама.

Я посмотрел на отца.

Он не попросил.

Но и не отказался.

– Останусь, – сказал я.

И впервые за день почувствовал не алгоритм, а лёгкое внутреннее дрожание.

Потому что рядом с ним я до сих пор не просто сын.

Я проект.

Который решил стать человеком.

Глава 2

Мне было семь, когда я впервые понял, что у меня есть осанка.

До этого у меня была спина. Обычная. Детская. Она гнулась, когда я строил башни из кубиков, и округлялась, когда я читал под одеялом.

Но однажды отец остановился в дверях моей комнаты и сказал:

– Ты сутулишься.

Я не знал, что это глагол, который может испортить вечер.

– Это формирует неправильную привычку, – добавил он.

С тех пор у меня появилась осанка.

Она стала чем-то вроде внутреннего надзирателя. Даже когда я сидел один, мне казалось, что спина должна помнить о своём долге.

Я быстро понял: тело – это проект.

В нашем доме всё было проектом.

Подъём – 6:30.

Завтрак – 7:00.

Школа – 8:00.

Развитие – после уроков.

«Развитие» звучало особенно угрожающе. Оно включало в себя чтение «правильных» книг, шахматы (для стратегического мышления) и плавание (для выносливости).

Я как-то спросил:

– А можно просто поиграть?

Отец посмотрел на меня внимательно.

– Играть можно с пользой.

С тех пор я играл полезно.

Даже в солдатиках у меня была система снабжения.

Иногда я думал, что если вдруг в нашей квартире появится хаос – он будет немедленно классифицирован, упакован и поставлен на полку.

Мама была единственным элементом непредсказуемости.

Она могла вдруг обнять без причины. Это сбивало алгоритм.

Отец относился к объятиям аккуратно. Он предпочитал похлопывание по плечу. Похлопывание – это как знак качества. Коротко. По делу.

– Молодец, – говорил он, если я приносил пятёрку.

Никогда: «Я горжусь».

Разница казалась мелкой, но я чувствовал её, как чувствуют температуру воды кончиком пальца.

Однажды я заплакал из-за сломанной машинки.

Мне казалось, что мир рухнул.

Отец сел рядом.

– Это не повод для слёз.

– Она была любимая, – сказал я сквозь всхлипы.

– Значит, нужно учиться не привязываться к вещам.

Я тогда решил, что проблема во мне. Что я слишком привязываюсь.

Позже я понял: он просто не знал, что делать с чужими слезами.

Мама попыталась вмешаться:

– Он расстроен.

– Расстройство не решает проблему, – ответил отец.

Я запомнил это как формулу.

Иногда я думаю, что стал психологом именно в тот момент – когда понял, что расстройство ничего не решает, но почему-то всё равно существует.

В школе я был «удобным».

Не дрался. Не спорил. Выполнял.

Учительница говорила:

– Какой у вас воспитанный сын.

Отец кивал.

Я чувствовал себя хорошо настроенным прибором.

Но внутри иногда появлялось странное ощущение – будто я живу по инструкции, которую никто мне полностью не показал.

И однажды, когда отец в очередной раз сказал:

– Соберись,

я подумал:

А если я не хочу быть собранным?

Мысль была опасной. Почти крамольной.