Константин Кузнецов – Сокровище Колдуна (страница 43)

Но, не сделав и пары шагов, услышал недовольный шепот:

— Ишь ты какой прыткий!

Обернулся — никого. Остановился.

— Ну шо смотришь? Получил чаво хотел, а тепереча давай, вертай взад! Не твое это. Не твое.

Нахмурившись, Ларин посильнее обхватил лямку рюкзака.

— Чего приперлась, старая карга? — обратился он к пустоте.

— А вот приперлась, тебя не спросила.

— Так и вали в свою берлогу!

— Отдашь Нептунушку, уйду.

— Не было такого уговора!

Голос хихикнул, так тонко, по-детски:

— Не было. Но я-то все одно сделала, что было велено. Тепереча твоя очередь.

— Я не просил тебя убивать Регину, — прорычал Ларин.

— Ты не просил, но и возражать не стал. Знал ведь, что девочка на грани, — упрекнул мужчину старушечий голос. — Так что помогла я ей. Так сказать, высвободила!

— На табличке ясно было написано…

— Да кому сдалася твоя табличка? Важно же что не снаружи, а внутри. Так что как ни крути, а кругома ты виноват, Виктор.

— Отстань!

— Виноват! И повиниться должон, иначе не простит тебя Нептунушка.

Ларин больше не желал слушать мерзкую старушку. Махнул в пустоту рукой и развернулся, чтобы продолжить путь, когда невидимая сила сильно толкнула его в плечо. Один раз, второй, а потом третий, да так сильно, что он пошатнулся и упал на рельсы, прямо под колеса проходящей мимо электрички.

ГЛАВА 17. Крушение надежд

1779 год, Тарбеевский лес

Стремительная зима на утро взяла да и вся вышла. Наступила внезапная оттепель. С небес полил мелкий хлесткий дождь, а с холма потянуло гарью. Церковь практически полностью выгорела — осталось лишь кирпичное основание и часть верхних балок перекрытия. В небеса медленно, змеей, тянулись клубы черного едкого дыма. Народ в селе стал тихим и пришибленным, словно с похмелья. Ночь, которая казалась бесконечной, наконец-то уползла, оставив после себя невыносимую горечь всевозможных потерь.

Разбойники хорошо поглумились на селе. Были убитые и раненные. А под утро от столицы прискакал летучий отряд и устроил расправу над лесными мужиками. Досталось и местным — тут уж рубили всех без разбору. Так что поутру крики петухов заглушили женские причитания и слезы.

Петра Калиостро так и не сыскал, поэтому пришлось договариваться с другим провожатым и платить серебром, так как путь предстоял неблизкий и, судя по ночным событиям, опасный.

Проезжая мимо церкви, граф попросил извозчика остановить карету. В широких лужах отражались кривые обугленные стены да доски, напоминающие крест. Не боясь замочить сапоги, Калиостро спрыгнул со ступеньки прямо в дорожную жижу и направился ко входу. Запах здесь стоял просто отвратительный: воняло чем-то едким, отталкивающим — вроде как паленым мясом.

Прислонив платок к лицу, Калиостро взошел на порог и перекрестился. Осознание вины пришло не сразу, а лишь когда граф узрел, что натворили нанятые им душегубы. И ладно бы был в том какой-то толк. Так ведь нет — Азовка, по всей видимости, сбежала, забрав с собой камень, а знаменитый на весь мир чародей и глава тайного ордена Джузеппе Калиостро остался ни с чем. Впрочем, граф понимал, судьба его слишком туманна и вполне может сложиться так, что на его жизненном пути еще повстречается иссиня-чёрный камень Нептун, грозный и таинственный, словно глубины океана.

Вернувшись обратно в карету, Калиостро печально посмотрел на супружницу.

— Не кручинься, граф Феникс, — внезапно произнесла она. — За долгой ночью всегда наступает рассвет.

С этими словами они неспешно двинулись в сторону Тверского тракта в направлении Российской столицы, построенной на старых болотах близ дельты реки Невы.

2

Только к утру Петр пришел в себя. Ночь он помнил плохо. Вроде бы бежал, а куда и зачем — стерлось из памяти. Даже после хмельного застолья такого не бывало. А тут будто обухом по голове. Очнулся — а вокруг места незнакомые. Но главное, за поясом ветошь старая, а внутри треклятый камень.

Долго Петр не решался посмотреть на него еще раз. А вдруг опять он власть над ним возымеет, и что тогда, вспоминай, как звали⁈ Но потом все-таки пересилил себя: развернул тряпицу и уставился на темные грани сокровища. Было оно неприглядным и даже отталкивающим. И что его так вчера в этом Нептуне восхитило? Непонятно.

Завязал ветошь, сунул под поясок. Ничего особенного и не почувствовал. Во как оно получается — отпустило, стало быть.

И побрел Петр домой, твердо решив сразу же прийти к Азовке и повиниться. Но как выбраться из незнакомого места?

Петр внимательно осмотрелся и только сейчас заметил, как над лесом поднимаются черные столпы дыма. Сердце кольнуло от предчувствия беды. Ведь говорила гречанка, что нехороший этот камень, много горя принести может. Говорила, а Петр, дурья башка, не послушал. Схватил чужое и дал деру, словно тать корыстный.

Чем ближе было село, тем волнительнее становилось на сердце. Ну а как показался дом Азовки, сразу стало ясно — несчастье пришло в родной край. От уютной старой хаты осталось одно пепелище, а от забора — обугленный огрызок. Все вокруг черным-черно, лишь места, где Азовка письмена на родном языке начертала, остались нетронутыми. Видать, помог наговор чудодейственный. А об остальном и говорить не следует — угли да головешки.

Хотел Петр прямо здесь от проклятого камня избавиться, но испужался. Дальше пошел. Все еще надеялся, что обошлось и село не пострадало. Да только зря он так думал.

Церковь выглядела еще хуже. Пенек, как есть, — ничего не осталось, кроме почерневшего от копоти кирпича. Тут уж сердце мужское не выдержало. Побежал он к ступеням, к которым каждый раз припадал и поклоны земные отвешивал, нашел ведерко и стал из луж воду черпать, чтобы пепелище затушить. А потом опомнился, что зря это делает. Да и дождь ему в помощь сильный зарядил.

На глазах Петра возникли слезы. Что уж тут поделать — совестливый человек всегда беду на себя примеряет, мол, по его вине случилось, и никак иначе.

Ноги сами привели Петра внутрь. Сверху — балки тлеющие, от алтаря почти ничегошеньки не осталось. Но это ведь восстановить можно, а вот что делать, коль батюшка Василий бездыханный лежит да кровью истекает?

Тут уж ничего не исправить!

Подойдя к обугленному телу, селянин низко поклонился и прочитал отходную молитву, которую за долгие годы жизни выучил назубок. Много кого близких унесла смерть: сначала родителей, потом детей — из пятерых только двое выжили. Последнего, Ванюшу, Петр в церковь не носил, а сам дома по церковным книгам в Царствие Божие сопроводил.

Подойдя к алтарю, Петр захотел исповедаться. Просто так, в пустоту. Если Бог захочет, он и так его услышит и, наверное, простит. Или жестоко покарает за содеянное. Тут уж Всевышнему решать!

Стоял он долго, все шептал себе что-то под нос. Но не проронил ни слезинки. А чего горевать, когда все уже прошло и обратно не вернешь. Как закончил, схватился за бок. Внезапная боль пронзила тело иглой. Петр сразу понял, что камень окаянный во всем повинен. Чего же он, проклятый, от него хочет?

Скрючившись, Петр отошел от алтаря, но направился не к выходу, а к лестнице, что вела в церковные подвалы. И не знал он, что путь такой есть, а все равно пошел, будто вел его кто-то. Осторожно спустился по ступеням, открыл тяжелую кованую дверь. Удивительно, но все здесь было нетронуто. Получается, не добрались сюда разбойники. Приоткрыл дверцу и зашел внутрь. Было тут светло, потому как сквозь крохотное оконце пробивался дневной свет, пронзая удушливую пелену.

Осмотрелся Петр.

Зачем он здесь? Что тут такого важного?

И внезапно замер. В уголке, возвышаясь крохотной горкой, лежало человеческое тело. Накрыто тряпьем, но платок наружу знакомый торчит. Сразу признал Петр, чей он. И из глаз его потекли слезы.

Азовкина эта вещь. Но как она сюда попала? Все знали, что отец Василий недолюбливает пришлую из заморских стран гречанку. Или это всего лишь лживые слухи? Петр упал на колени. Камень под одеждой стал жечь огнем. Распоясавшись, он извлек ветошь и положил её рядом с Азовкой в небольшую нишу. И долго стоял на коленях, вспоминая добродушную гречанку, которую он считал старшей дочкой. Вспомнил, как обоз тверских купцов оказался проездом в селе. Как впервые увидел робкую девчушку двенадцати лет и ее удивительной красоты небесные глаза. С какой тоской она смотрела на людей, ища поддержки и понимания. А еще припомнились ему её разговоры о родине, и как она хотела попасть домой. Петр гладил девчушку по голове и говорил в утешение добрые слова. Мол, молись, и услышит тебя Господь. А там, глядишь, и сложится все так, что вернешься в родные земли и матушку с батюшкой да братьев с сестрами повидаешь.

А оно вишь как получилось!

Сам себя на грех толкнул, а отсюда и все беды, как круги на воде от брошенного камня, пошли. Камень. Опять камень. Хоть и драгоценный, а какой кровавый. Не зря Азовка избавиться от него хотела. И ведь искушало её сокровище, но не поддалась гречанка, потому как чиста сердцем была. А Петр не сдюжил — праведность его оказалась пустым словом. Очутившись на перепутье, он, стало быть, не ту дорогу выбрал. Сам виноват. Только вот пострадали от этого выбора другие люди.

Петр уже собирался вернуться наверх, когда рука сама потянулась к тряпью, — он хотел последний раз увидеть лицо бедной мученицы. Пускай даже восковое, безжизненное. И навсегда сохранить в сердце её прекрасный образ.