Константин Крюгер – Выросшие в СССР (страница 2)

Поздний вечер 1 января 1984 года. На кухню входят Григорий и Виктор.

Г. Ну и занесло тебя. Глухомань – волки воют, едва добрались.

В. (С сарказмом.) Деду с Бабкой за ударный труд всей жизни государство однушку выделило в новом доме «улучшенной планировки».

Г. А где старики-то?

В. У нас обособленное мирное сосуществование. Они в комнате, а я на кухне, зато с балконом.

Виктор начинает доставать продукты из холодильника: среднего размера тазик с «оливье», трехлитровую банку домашнего засола огурцов и помидоров, батон сырокопченой колбасы, объемную кастрюлю сливового компота, две бутылки водки, шпроты, грамм триста пошехонского сыра и даже маленькую баночку черной икры. Заставляет весь стол.

Г. Ничего себе, да тут на целый взвод – дастархан под завязку. За неделю не одолеть!

В. Я ж тебе говорил: родители откупаются. Любовь и заботу проявляют. Издалека!

Г. Давай позовем стариков.

В. Ни в коем случае! У нас раздельное ведение хозяйства. А им отец от щедрот из своего спецпайка вдвое больше прислал – холодильник ломится.

Г. Испортится все! Ты же не употребляешь ничего. Одну дрянь свою!

В. Ладно. Давай Славке «Филу» позвоним. Тем более живет недалеко.

Г. Как он, все хиппует?! Рисует еще?

В. Ладно, ты тут распоряжайся: колбасу, сыр порежь, тарелки расставь, а я в ванную, поправиться надо.

Через десять минут.

В. (По телефону.) Алло, Слав, как дела? Что поделываешь? Приезжай в гости – посидим, музыку послушаем. Мне тут предки новогодних деликатесов прислали, а мы вдвоем с Григорием не осилим. С каким Григорием?

Г. Дай-ка трубочку. (В телефон.) Здравствуйте! Жив еще курилка?! Давно не виделись! Ну что, приедешь?

Г. (Кладет трубку.) Сказал, через час будет. Ну, приступим, что ли, а то если его ждать, то и меня ломать начнет. (Наливает и быстро выпивает две рюмки подряд).

Да выключи ты эту дребедень! (Повторяет за диктором.) «Передовой коллектив ЗиЛа завершил трудовую вахту досрочно, за неделю до конца календарного года, перевыполнив план на пятнадцать процентов!». Достали уже! Пятилетку за два дня! Давай музычку какую-нибудь послушаем!

В. Что тебе завести?

Г. А то ты не знаешь! Jethro Tull, конечно! Только не очень громко – у меня на громкие звуки идиосинкразия.

В. Ты вбрасывай, вбрасывай и ешь активней. Сейчас «Фил» приедет, а у него аппетит – мама не горюй.

Г. Он что, выпивать начал?

В. Да нет! Зато на еду жор страшный.

Г. Ну, это понятно. На траве, небось, сидит.

В. Придет – узнаем. Тебе Макеевские сестры не звонили?

Г. Нет. С того осеннего визита ни слуху ни духу. Обидно, конечно, что вы с Иркой тогда толком не пообщались.

В. Если бы ты мне потом не рассказал, я бы даже не вспомнил, что мы виделись. Там, в «Ганушкина»[1], совсем неплохо с колесами[2] дело обстояло.

Г. Это я понял, как только тебя в окне увидел. Первое ощущение, что ты меня вообще не узнаешь. Даже испугался. Думаю, залечили насмерть! Ты сам Ирке позвони, у меня телефон сохранился.

Звонок в дверь. Появляется Станислав.

Г. Здорово, Старый! Сто лет – сто зим!

Садятся за стол. Григорий выпивает, закусывает. Славка накладывает в тарелку салата, начинает лихорадочно есть. Виктор в полудреме слушает музыку.

Г. Ты сейчас на чем?

С. Заступил на траву[3]. Долго сидел на всяком разном. Потом настоящую кислоту подтащили. Улетная штука: сознание расширяет мощно. Эх, раньше время было. В семидесятые. В аптеке без чекухи свободно можно было вырубить таблетки от кашля на опиатах.

С. (Григорию.) Ты кого-нибудь из наших с Варшавки видишь?

Г. Только Рашенского. А больше не осталось никого. «Чиж» под Олимпиаду от передоза крякнул, «Чарли» – год назад, «Цур» – от заражения крови. Помнишь, в «Веселых ребятах»: «Граждане, имейте сознание! Катафалк не резиновый!»? Так вот, мне кажется, еще какой резиновый: всех забирает, под гребло!

B. Слав! А ты чего на траву перешел?

C. Сижу под кислотой на Таганке, в метро. Жду «Сэма». Он мне обещался со своей делянки под Загорском маковых головок привезти. И вдруг вижу: пыль на полу складывается в потрясающие фантастические узоры. Поднимаю глаза – на меня идет Ангел! Когда стали жить вместе, я пообещал, что кроме травы – ничего.

Г. И как трава? Смешная или задумчивая? Помню, у меня на флэту Мама обнаружила «Нильсона», заходящегося над Umma-Gumma[4]. Ничего не могла понять.

С. Нет, со смешной рисовать не в кайф. Мне из Туркмении чувачок привозит. Задумчивая и цепляет… и ломок никаких!

Г. Как в вашем анекдоте? Чувак пришел покупать траву: «Ребят, а трава хорошая? Я много возьму!». Они отвечают: «Хорошая, пробуй!». Он забивает косяк, пыхнул раз, пыхнул второй: «Чего-то не цепляет!». Втянул пяточку и вещает: «Не, чуваки! Слабая! Не цепляет! Я пошел!», – и открывает дверцу тумбочки.

С. Ну, алкогольные тоже попадаются прикольные. Про одеяло.

В. Про что?

Григорий выпивает.

Г. Мужику не везло с милицией. Как выпьет, сразу в «трезвяк». Решил пить только дома. Получил получку, по дороге домой купил водки. Пришел, разделся, лег в кровать, накрылся одеялом и засосал бутылку. Просыпается снова в вытрезвителе: «Как же так?! Я же пришел домой, разделся, залез под одеяло и…». А менты ему: «Вот-вот, ты в нем за второй и пришел!».

В. А что, смешно!

Г. Конечно! И что ценно – всем понятно. Хотя мне про «Полонез Огинского» больше нравится. Два приятеля с вечера как следует дали в штангу. И оба отрубились, где сидели. Один – на диване, второй – в кресле около радиолы. Второй просыпается, по привычке включает радио, оттуда голос: «Сейчас по заявкам трудящихся будет исполнен Полонез Огинского». Он вскакивает и начинает трясти приятеля: «Вставай, Вась! Пора! Уже половина одиннадцатого».

С. У нас вообще весь народный фольклор связан с алкоголем. Водку начинают продавать в «час Волка». А почему? В Образцовском театре кукол на Садовом кольце ровно в одиннадцать из своего окошка Волк выглядывает! Дескать, пора уже: магазины открылись.

Г. Алкогольный юмор – самый доходчивый. А ваши все – «Гусь свинье не товарищ!». Всю молодость стебали: «Человек, пьющий портвейн, кроме Bad Company, другой музыки не поймет, не то что дующие ганджубас![5]». Кстати, про «Гуся».

С. Серёгу? А он жив еще?

Г. Я его много лет, со стрита, не видел, а он вдруг в Гурзуфе объявился. Ты же знаешь, он всегда норовил на шару выпить. Так вот, бредем мы с «Нильсоном» по «Артеку» и вдруг видим диковинное растение. Там же что только не растет: все приезжающие делегации высаживают. Высокий такой кустарник, а на нем натуральные огурцы в пупырышках. «Нильсон» сорвал, надкусил, чуть челюсть не треснула – внутри ребристая хреновина из железного дерева. Он надрал пяток и вечером в «Коке» на тарелку выложил. «Гусь» подошел угоститься, хлобыстнул на халяву «Гуцульского», увидал дармовую закусь, обрадовался и куснул что есть силы. Хруст от зубов музыку перекрыл.

Виктор уходит в ванную.

С. Ты все там же, на Автозаводской?

Г. По соседству, в своем дворе, в примаках.

С. А Борька?

Г. Дома у родителей.

С. А сейчас он где?

Г. Мы вместе Новый год у друзей на даче встречали. Он остался в Переделкине, догуливать, ему на службу не надо, а я домой спать поехал. Оттуда меня Витька и сдернул.

Виктор возвращается, слышит последние слова.

B. У меня ломки начинались, трясло как осиновый лист. Да и шуга во всю голову. Нужно было помочь в вену попасть.

C. Помог?

Г. За плечи подержал. А Витька мне – алаверды – со здоровьем поспособствовал.

B. У них там через два дома отличная рюмочная с такой симпатичной татарочкой на разливе. Его там все знают. Живет как артист! Даже в долг пить может.

Г. Да, с алкоголем в стране проблем никаких, не то что с кайфом.

C. Алкоголизм у нас приветствуется, а наркомании вообще до 75-го года как социального явления не было. Помнишь, Гриш, 224-ю[6] разделили и «пипла» посажали показательно, страшное дело.