Лишь тишина окрест.
Без слёз и боли слишком пресна
жизнь – уникален артефакт.
Уже не соберутся вместе
твои товарищи, Ремарк.
Когда у сердца нет терпенья,
дотла сжигаются мосты.
Пропал охотник на оленей…
Ах, были помыслы чисты…
Особое имея мнение,
умолкнул сталкер неспроста.
И не случится воскресения,
пока Голгофа без креста…
На вираже – не оглянуться,
а игры в бисер – не для всех.
Лишь остаётся, улыбнувшись,
принять провалы за успех.
Прощальную гастроль артиста
ИНОЙ оценит режиссёр.
Стрелять не надо в пианиста,
ведь он не снайпер, а тапёр.
Жизнь, словно клавиши рояля,
за белой – чёрная… Сыграть
судьбу не просто, нот не зная.
Но мы сумели подобрать
мелодию на слух,
экспромтом —
на лестнице, ведущей вниз,
исполнив на пределе, форте
свой, сердцем созданный, каприс;
играя на разрыв аорты;
хрипя, как Лола на бегу;
платя по гамбургскому счёту
у Чёрной речки на снегу…
Познав эпохи шум и ярость,
её горчащее вино,
подняв на реях алый парус,
мы вместе с ним уйдём на дно.
Непредсказуемы финалы
в обетованных небесах,
выходит публика из зала,
доносит эхо голоса:
«Ни от кого мы не сбегали,
не обходили стороной,
мы просто были облаками…»
И станем ими в день восьмой.
Мы залпом утоляли жажду.
Что жизнь? – души лишь краткий сон.
А Смерть всегда звонит однажды,
она – надёжный почтальон.
Дыхнёт огнём из Преисподней, —
а это вам не керогаз! —
и апокалипсис сегодня
коснётся каждого из нас.
Судьба уже включила счётчик,
седьмую удалив печать.
Цугцванг. А дальше мат…
И чёрт с ним!
Ведь матом нас не испугать.
Не всё элементарно, Ватсон.
Причалил к суше остров Крым.
Нам бы – субботу продержаться,
до воскресенья – простоим.
Пусть пересмешники убиты,
не плачь, паяц, последний дюйм
