Константин Котлин – 13.09. Часть 2 (страница 17)

Я хотел объяснений. Я требовал гребаных объяснений! Я заорал прямо в лицо Софии:

– Это и есть наша жизнь, эти чертовы цифры?! Ты надо мною смеешься?!

Я не мог в это поверить. Не мог осознать, во что я не мог поверить. Я ничего не понимал. Податливая кукла тряслась в моих руках. Прекрасный облик трещал по швам от тоски.

– Что, тебе не смешно, почему не смеешься, София?!

Она не смеялась, и смешно ей не было. Звуки смешались, забились о стенки черепа, взвыли. Бесы и демоны рухнули с потолка, закружили вокруг нас хоровод. И вновь затошнило от смеха.

7

…Можно ли удержать других от безумия, легко ли наблюдать, как сходит с ума человек? Я понимал четко, до зубовного скрежета – нет, нелегко и вряд ли возможно. Здесь нужно что-то сродни таланту. Нужен редкий дар человечности. Распавшаяся на куски личность есть личность потерянная, неинтересная, раздражающая и даже презренная. И не важно, в чем горе – душевнобольной оттолкнет от себя сам, осознав на мгновенье как жалок его затмившийся дух. Большая удача, если рядом найдется кто-то вроде святого.

Рядом со мной не было ни единой живой души.

Полный штиль. Не скрипели деревья, не закладывали виражи юркие шумные галки. С серого низкого неба сыпалась беленькая мука. Прождав битые полчаса электричку, проклиная МЖД и погоду, я пошел по широкой тропе, вытоптанной между сугробами вдоль железнодорожных путей. Ноги тяжело вбивали подошву в новый снег. Обернулся: здание вокзала из красного кирпича исчезло в белой стене – так рана затягивается под бинтом, – и только яркий пронзительный свет семафора подмигивал мне зеленым из шевелящейся мглы. Прошел участок старой колеи. Остовами древних животных сиротливо выстроились промерзшие товарные вагоны. Колея забирала вправо, вела в Коломяги. Вагоны тонули под снежными шапками. Я шел и шептал, бормотал вслух отрывисто бессвязные цифры:

– Тринадцать и девять, тринадцать ноль девять; что это значит, почему так; он бы смог, да, он объяснил бы мне все…

Прошел Озерки. Постоял короткие пятнадцать минут на платформе: вдруг меня все же настигнет опаздывающая электричка, да и перевести дух в такую погоду было нелишним. Вместо пальто я надел старую зимнюю куртку цвета асфальта после дождя; тепло она почти не держала, быстро пропитывалась влагой от тела, но зато не привлекала внимания – это было типичное облачение современного рабочего класса, чьим представителем я и сам некогда был и в какой-то степени оставался. Поезда куда-то пропали; то ли с этого направления, то ли вообще как вид транспорта. Плюнув с высоты запорошенной платформы, я последовал за собственным плевком, спрыгивая на пути, меняя маршрут. Проплутав по заросшим шиповником и калиной оврагам, я выбрался, наконец, на мерзлый асфальт где-то за Первым Суздальским озером. На том его берегу вросла в землю станция метрополитена. Оставалось взобраться на гребень Поклонной горы и буквально скатиться по ней к подножию густо заросшего сквера без имени, пройти его рощи, обрамляющие старые серые пятиэтажки, и выйти на финальную часть пути: хмурый и узенький Костромской проспект. Я медленно и упорно покорял некрутой со стороны Озерков подъем Поклонки, оставляя за спиной пласт нежилых кварталов. Поворот, широкая магистраль – здесь начинается Северный проспект, тянется вдоль Сосновки на долгие-долгие километры. Вот и вершина холма, резко, без предупреждения обрывающаяся; его дутый бок усеян огромными соснами. Темный проход: прямиком вниз, превращенный в ледяную гигантскую горку спуск, садись да езжай, только следи, чтоб голова не расплющилась от встречи с красными по весне кленами. Вдалеке – высотки в двадцать пять этажей; на солнце беспощадно сияют и слепят, сейчас же тоскливо взирают с вершины грязными панорамными окнами. Холм заливало яростным светом под щебет синичек и воробьев; но ни птиц и ни солнца будто бы не существовало сейчас.

Электричку до Нового Петербурга обещали подать через тридцать одну минуту – так гласило табло. По широкой ленте платформы растекалась людская масса. Удельная гудела, бурлила, жила насыщенно, тяжело. В ожидании электрички зашел в знакомое мне питейное заведение и заказал шаверму и кофе. В горячем лаваше скворчало куриное мясо вперемешку с томатами и огурцами, щедро залитое белым соусом; густо пахло чесноком и специями. Жирная пахучая жижа налипла на губы, потекла по щетине; я облизал рот, с блаженством втягивая смесь майонеза с кефиром. Запил еду горьким пережженным кофе; на минуту наступило примитивное счастье.

За широким от пола до потолка окном-витриной сновали люди. Конечно же, все они были мужчинами, почти стариками. С авоськами, сумками, рюкзаками и налегке. Иногда на транспортное кольцо неподалеку подъезжали микроавтобусы. Это не было альтернативой МЖД, это был единственный способ попасть отсюда в отдаленные районы вроде Комендантского аэродрома, Долгого озера и других. Людей там жило не много; автобусы отходили едва заполненные на четверть. Вот промелькнуло лицо старухи. Укутанная в длинный синий платок, сгорбленная фигура исчезла в пурге, не привлекая ничье внимание. Другое дело, если бы здесь объявилась молодая красивая женщина; да пусть даже и некрасивая; да и кто знает, что же это такое вообще – красота?..

Прожевал кусок мяса и мрачно оскалился. Тщательно провел языком по зубам, взял поднос с одноразовой посудой, отнес на раздачу, поблагодарил повара – угрюмого шатена за сорок – и направился к выходу. Снаружи гудело. Запахло людьми, зазвучало вокруг, завыло. Оглушающая масса подхватила меня, с равнодушием унося в сторону блошиного рынка. В этой старой потрепанной куртке я вдруг стал одним из них – крепко пахнущим мужиком, деловито несущимся по своим нехитрым делам среди себе подобных. Я и был бы одним из них, просто кто-то однажды открыл мне страшную тайну, приоткрыл тонкую занавесь, обнажая вдруг нечто, тут же забытое, но оставившее навсегда след. Я всегда знал чуточку больше, чем остальные; так мне казалось с самого детства, породив вначале гордыню, а позже – острое одиночество; отчаянно хотелось понять, знает ли тайну кто-то еще, но вместо ответа встречал лишь отпор, равнодушие. Им было всего достаточно, мне же хотелось чуточку больше.

Шевельнул плечом, направляя тело в горячий людской поток. Отстоял очередь и приобрел билет на все зоны. Билет действовал сорок восемь часов с момента покупки и стоил чертову кучу денег; пластиковый прямоугольник сулил ряд преимуществ: теперь я мог проехать насквозь Санкт-Петербург хоть до берега Ладоги и обратно сколько угодно раз. Вдохнул густо пахнущий человеческим потом воздух: пахло жизнью. Незапоминающиеся незнакомцы сновали взад и вперед, бубнили о чем-то своем, смеялись, угрюмо молчали, ждали. Это были те самые люди, что жили здесь до Войны, и во время Войны; но только теперь это были мужчины, десятки мужчин, только мужчины. Вдруг, под этой стеклянной крышей, я оказался в загоне с мужчинами. Простая мысль, удушающая и остро бьющая в подсознание: я – человек мужского пола, и вокруг были люди мужского пола; я искал женщину, и они тоже искали – так или иначе; я любил ту, что искал, а они…

Кто-то заехал локтем под ребро, зашипел что-то грубое, скрылся в толпе; и я понял: никого они, сука, не любят. Просто бьются лбами о лбы, о прозрачные стекла, жрут, срут и мрут, серые тени…

Сознание заволокло стыдливой яростью. С силой толкнул в спину кого-то перед собой, стараясь не сводить глаз с блестящей грязи на дверях вестибюля. Водоворот из мужских тел крутануло раз, и другой, выплевывая меня на заснеженный перрон. На шапку, лицо и плечи накинулась белая пыль. Кто-то посмотрел мне в лицо долгим взглядом, нахмурился. В беспокойной пурге выныривала и вновь пропадала перед толпой широкая полоса монорельса. Бесполый голос проорал что-то на всю округу, и перрон пришел в оживление.

Меня вжало в стенку тамбура, зашипели пневматикой створы, мир качнулся. Толпа растеклась по вагонам, облепила собой сиденья, проходы, но только лишь для того, чтобы через семь или восемь минут покинуть эту теплую, липкую утробу; большинству пассажиров ехать дальше Финляндского вокзала не требовалось. Кто-то, конечно, мог доехать до Ладожской и Оккервиля, но вряд ли хоть на одну остановку больше. Там, на краю Нового Петербурга, в вагоны зайдут совсем другие горожане, опрятные, не терпящие суеты при посадке и высадке, чуть рассеяно и приятно улыбающиеся самим себе и окружающим, и даже противоположного пола. Поезд понесет их к стеклянным башням, золотым полусферам, к подножьям стальных зиккуратов. Вспыхнут черные мониторы, защебечут приторно женщины. На Втором вокзале в состав запрыгнет бригада шустрых парней в желто-зеленых спецовках, и пока электричка будет идти до следующей остановки, они умело и быстро ликвидируют всякое свидетельство того, что несколько минут и километров назад здесь волновалась мужицкая масса. Из-под потолков брызнет струйка парфюма, а невидимые спикеры зальют монотонный стук колес симфониями Брамса и Шостаковича…

Усмехнулся под нос. Последние два пункта являлись сарказмом. Через одну остановку я выйду вместе с толпой, и единственное, что будет нас отличать, это вектор движения: люди двинутся на север и на восток, я же пойду прямиком на юг, через осточертевший мне Литейный мост.