Константин Костин – Стужа (страница 2)

Девушка сжала рукоять меча, приготовившись выдернуть оружие из ножен, и резко повернулась вправо. Случайный спутник застыл серой тенью на снежном покрывале. Всего лишь волк. Даже — волчонок. Тощий, замерший. И, наверно, столь же уставший, как и путешественница. Зверь глухо зарычал, задрав верхнюю губу и показав клыки.

Он не собирался нападать. Против вооруженного всадника, пусть и измотанного долгим переходом, в компании с конем, у животного нет шансов. Волк просто показывал, что готов задорого продать свою шкуру.

Ой, была бы шкура. На воротник еле хватит.

Странница успокаивающе погладила скакуна по холке.

— Не бойся, мой мальчик, не бойся, — прошептала она, наклонившись к уху.

Жеребец внял голосу хозяйки и перестал хрипеть. Но все еще косился на хищника.

Талагия запустила руку в сумку, выудила несколько полосок вяленого мяса и бросила их волку. Зверь метнулся в сторону.

— Да что вы все сегодня такие пугливые, — рассмеялась посланница.

Смех получился не особо веселым. В нем сплелись усталость, разочарование и досада. Похлопав коня коленями по бокам, путница направила его вперед, к замку. Через несколько шагов баронесса оглянулась. Волк с аппетитом уминал предложенное угощение.

Охранников, стороживших вход в подвал крепости, девушка услышала гораздо раньше, чем увидела.

— Ну и стужа! — проговорил, стуча зубами, один. — Когда же это кончится?

Он переминался с ноги на ногу, похлопывая себя по бокам, пытаясь согреться. Кожа доспехов при этом издавала режущий ухо скрип.

— Может, и никогда… — ответил второй. — Слышал — Потрошитель намедни еще двоих человек задрал.

— Слышал, — кивнул первый. — А еще я слышал, что Триумвират направил особого посланника, чтобы порешить этого Потрошителя.

— Колдуна, как думаешь?

— Как есть — колдуна. Я так разумею, что в этом деле без Грешных Магистров не обошлось…

— Тс-с, — шикнул второй воин. — Слышишь? Скачет кто-то…

Оба замолчали, вглядываясь в пелену сумрака. Со стороны, откуда доносился перестук копыт, вскоре появился силуэт всадника.

— Сюда, господин! — воскликнул страж.

Они не могли видеть лица наездника, скрытого капюшоном, равно как и фигуры, укутанной в плащ.

Странник подъехал к охранникам и легко спрыгнул с жеребца.

— Давайте, я отведу коня в стойло, — предложил воин, принимая поводья.

В этот момент порыв ветра сорвал капюшон путника, обнажив черные кудри, большие голубые глаза и тонкие черты лица.

— Ведьма! — крикнул гвардеец, потянувшись за мечом.

Ну, естественно. Какой порядочной барышне вздумается разъезжать по ночам в одиночестве, еще и в мужском седле? Только ведьме! В Империи вообще считалось, что место женщины — на кухне. Если дама знатного рода — пусть не на кухне, пусть детей воспитывает. А не шляется по темноте.

— Я — посланник Триумвирата по особым поручениям, — произнесла баронесса, указав на медную бляху.

В ее голосе прозвучал такой лед, что, казалось, стало еще холоднее. Хотя холоднее и без того некуда.

— Прошу прощения, госпожа, — учтиво склонил голову воин. — Добро пожаловать в замок Баруттия Благодушного, который рад приютить в своих подвалах любого путника. Коня, я все же, отведу в конюшню, где его расседлают, напоят и накормят.

— Да, конечно, — небрежно махнула Талагия.

Вернув капюшон на голову, дама проследовала в черную утробу замка, где теплился неровный свет факела.

— Это и есть особый посланник? — услышала она шепот за своей спиной. — Девка?

— Похоже, Триумвиры издеваются над нами…

Через несколько поворотов путешественница вошла в огромный зал, полный людей. Большей частью — сброда из бедняков. И ароматы здесь царили соответствующие. Вонь давно не мытых тел смешалась со смрадным запахом плесени и помоев. Баронесса брезгливо сморщила носик, но вернуться на улицу, ночевать под открытым небом в такую погоду желания было еще меньше.

В центре подвала хрустел поленьями костер, дым от которого без всякого дымохода поднимался к каменному своду и выходил через окна, окрашивая потолок копотью. Помимо костра подвал освещался парой десяткой факелов и лампад, в которых, потрескивая и стреляясь огненными брызгами, горело масло.

И люди, люди, люди. Не меньше сотни. Весьма пестрая толпа. Кто-то спал, кто-то ел из деревянных мисок грязными руками. Около костра, сидя прямо на полу, менестрель играл на лютне, бодро перебирая струны. Рядом с ним встав на носочки, чтобы казаться выше, стояла девчушка и старательно тянула песню, которая должна была быть веселой, но бледная кожа тощего ребенка с ввалившимися щеками и огромными, в половину лица, грустными глазами, вызывала больше жалости, нежели радости.

С девочкой резко контрастировал мальчуган лет десяти в желто-зеленой одежде, цветов дома де ля Роха, с вышитым на груди золотыми нитками тюльпаном. Розовощекий парень просто источал здоровье и благополучие. Виконт или шевалье. И он тоже пытался подпевать, но путался в словах и постоянно сбивался.

Одна из фигур заинтересовала Талагию. Приземистый бородатый гном в килте, сидевший на перевернутом ящике, попыхивающий трубкой. Карлик внимательно следил глазами за дамой с того самого момента, когда она вошла в подвал. Баронесса приблизилась к сыну подгорного народа. Тот, не вынимая трубки изо рта кивнул, приглашая присесть рядом и, кряхтя, подвинулся.

— Чего это ты не здороваешься со мной, Дорк? — поинтересовалась гостья.

— А я почем знаю, можно тебя признавать, или ты снова на секретной миссии, госпожа легат? — проворчал, пожав плечами бородач.

— Я всегда на секретной миссии, — ответила посланница. — Но поздороваться-то можно! Или ты обзавелся новыми друзьями?

Путница обвела рукой помещение. Почти ничего не успело измениться. Менестрель наяривал на лютне, только девочка теперь отдыхала, впиваясь зубами в подгнившее яблоко, а графский сынок, очевидно, не зная слов ни единой песни, пустился в пляс, неуклюже отбивая ритм ногами. Ничего интересного.

Ах, нет… среди изможденных голодом и холодом фигур городской бедноты, затянутой в бесцветное тряпье, вырисовывался настоящий гигант. Исполин-северянин с пепельно-белыми волосами и серыми глазами. Красавец-мужчина с бугрящимися мышцами, с волчьей шкурой, небрежно накинутой на голый торс, он стоял, оперевшись на древко боевого топора, задумчиво глядя куда-то сквозь стены. Казалось, он вовсе не замечал стужи. Немудрено! У них там, на Севере, такая погода стоит самым теплым летом.

Девушка откровенно залюбовалась красавцем. Крестьянские дочки бросали на гиганта красноречивые взгляды, сразу отворачиваясь, демонстрируя поддельное смущение, но викинг игнорировал их. Лишь встретившись глазами с Талагией северянин удостоил легата едва заметной улыбкой и снова уставился вдаль.

— Ты чего-то говорил, Дорк? — встрепенулась дама.

— Говорю: приветствую тебя, посланник Триумвирата по особым поручениям, баронесса лю Ленх! — повторил гном.

— Зачем так громко-то? — зашипела путешественница. — И так официально!

Однако здесь до титулов никому не было дела. Никто и головы не повернул.

— Вот тебя не поймешь, — буркнул бородач. — Не поздоровался — плохо. Поздоровался — опять плохо. Потому мудрый Магистерий и запрещает женщинам заниматься колдовством. Непредсказуемые вы. Сами не знаете, чего хотите.

— А ты не думал обзавестись штанами, Дорк? — насмешливо произнесла гостья, заметив полоску посиневшей от холода кожи между килтом карлика и высоким шерстяным носком.

— Предлагать гному штаны — оскорбление! — возмутился карлик. — Была б ты мужчиной — я б уже вызвал тебя на поединок! Но, признаться, — продолжил он, понизив голос. — В такую стужу я сам подумываю о штанах…

— Давно ты в Рохе?

— Пару дней. Сегодня вот не поспел до заката в «Пещеру короля Торвальда» и проклятый Лут не впустил меня… а нумер-то оплачен! И все мои вещи там! Задам я ему завтра трепку!

— Как я посмотрю, мороз и Потрошитель уравняли всех: и оборванца, и менестреля, и гномьего барона… — заметали Талагия.

— И баронессу, — добавил Дорк. — Так ты здесь поэтому? Из-за Потрошителя?

— Я этого не говорила, — равнодушно ответила девушка. — Но раз уж ты сам начал… что думаешь?

— За думать Триумвират платит не мне, а тебе, — произнес, оскалившись, карлик. — Но, по-дружески, тебе лично, скажу: не человек это. И не зверь — точно. Человеку не хватит сил порвать тело в клочья, а зверя бы давно поймали. Да и не может зверь проголодаться настолько, чтобы убивать два-три раза за ночь!

— Может, что-то посоветуешь? — осведомилась баронесса.

— Конечно, — кивнул гном. — Посоветую, чтобы каждый занимался своим делом. Я буду ковать металл, — при этих словах бородач ласково погладил свою секиру. — А ты — служить Триумвирату.

— Вот уж спасибо за помощь…

— Не за что, — улыбнулся Дорк. — Ты обращайся, ежели чего… у меня таких советов припасено — мульон. И все для тебя.

— Не забуду твою щедрость, — пообещала дама.

Девочка, окончив трапезу, вновь запела. На этот раз — хорошо всем известную песню, которую подданные Империи исполняли в городах и селах в день летнего солнцестояния. В самую короткую ночь в году. Это была баллада о храбром юноше Гаре, невесту которого похитил оборотень. Но молодой человек не убоялся нечисти, а, вооружившись цветком папоротника, вошел в пещеру ненавистного упыря и, конечно, спас свою возлюбленную. Если б не спас — то и песни не было бы. Или была бы, но не столь веселая.