Константин Консон – Корах. Роман о времени (страница 6)
Даже не принимавшие участия в работах считали стройку своей. Не потому, что имели к ней отношение, а потому что ощущали себя частью чего-то грандиозного. Башня росла не по дням, а по часам, и у некоторых уже сложилось впечатление, что до неба осталось совсем немного.
Бог взирал на происходящее среди людей и видел, как подобно одинаковым кирпичам, личность превращается в безличие.
«Иначе и быть не может, – думал Он. – В этом смысл любой идеологии».
Исправление промаха Первого Человека явно не задавалось. Мир вновь двигался не в ту сторону.
В один из дней месяца
Потопа не потребовалось. В отличие от людей, Бог помнил о своем завете с Ноахом. Он разбил единый язык на семьдесят наречий и этим расстроил амбициозный проект. Адепты идеологии Башни, потеряв интерес друг к другу, разбрелись кто куда по всей земле. Вторая попытка исправления мира путем сплочения вокруг великой идеи обернулась прахом.
В Цдоме[20] жили люди, превыше всего чтившие закон. Строгость предписаний дошла до того, что каждому выделялось его собственное жизненное пространство, с которым никто не имел права соприкасаться. Дружба и гостеприимство оказались у них не в чести, а со временем и вовсе были объявлены вне закона.
Вряд ли образ жизни горожан делал их счастливыми или приносил удовлетворение. Они тащили свой воз в призрачной надежде, что строгие рамки их бытия создадут в мире необходимые условия для восстановления Первого Человека.
«Все из-за него, из-за его эмоциональной незрелости! – жаловались они друг другу. – Ведь до его досадного промаха все в мире действовало по строгим правилам, как часы».
«И даже, – прибавляли иные, – сама природа подчинялась незыблемому закону».
Однако и этому остроумному замечанию никто не улыбался. Однообразно и невесело тянулось существование местных обитателей, забывших о красках и чувствах.
Однажды в Цдоме появился человек по имени Лот. Поговаривали, что он размежевался со своим дядей Авраамом из-за споров их пастухов по поводу пастбищ. Лот попал в плен к четырем царям – хозяевам этих земель, и дяде пришлось вызволять его из беды, объединившись с другими пятью царями. После этого цдомитяне оставили Лота у себя. Как пришельцу ему предписывалось поселиться вблизи городских ворот. Его женили на племяннице одного знатного горожанина, и у него родились две дочери.
Еще полтора десятка лет Бог наблюдал за Цдомом и соседней Гоморрой, не изменится ли хотя бы что-нибудь в городах, не знавших милосердия. Но нет, жители судили своих соседей исключительно с помощью циркуля и линейки. Ни дуновения эмоций, ни чувства сострадания не пробуждалось в их душах. Это заставило высшие сферы задуматься о том, что даже самый утонченный инструмент, посредством которого Бог тщательно выверял нормы и подстраивал друг к другу величины мироздания, будучи неумело примененным, может сделаться причиной зла и разрушения.
Вдобавок ко всему, в Цдоме участились безжалостные суды над совершившими даже незначительное отступление от закона. На этой почве стало процветать доносительство, еще вчера казавшееся пережитком мрачных времен. Причем «стучать» не стеснялись даже известные в городе люди. Это называлось «Вечером преступление – утром наказание». Цдомитяне искренне верили, что исправляют мир.
Пользуясь всеобщей апатией, власть при помощи незатейливых софизмов убедила население в своей безусловной правоте в любой ситуации. Хотя мало кто из горожан покидал пределы близлежащей пустыни, большинство было уверено, что страны заокраинного запада преследуют одну цель – захватить и подчинить их себе. Образ врага глубоко засел в сознании людей, превратившись в главный ментальный скреп. У тех немногих, кто еще пытался свободно мыслить, подобная убежденность вызывала недоумение: ведь кроме залежей морской соли да ползучего огня, которым цдомитяне регулярно угрожали всем вокруг, хвастаться в Цдоме было нечем. Постоянные враждебные выпады в сторону соседей закончились тем, что те прервали с обезумевшим городом всякие отношения. Каждый новый произвол власти тут же возводился в статус закона, развязывая руки карательным органам. К несогласным и пытающимся сопротивляться применялись репрессивные меры. Так продолжалось довольно долго, поскольку большинству населения подобное положение дел было по душе.
Однажды на заходе солнца у городских ворот появились двое путников. Они постучали в двери Лота и были радушно приняты хозяевами. Случай по меркам Цдома вопиющий. Не прошло и получаса, как к дому начала стекаться толпа. Движимые праведным гневом горожане недвусмысленно потребовали выдачи им пришельцев для суда и приговора, ибо был нарушен священный закон, запрещающий прием гостей. Лот, выйдя из жилища, предложил взамен своих дочерей, чем вызвал еще большее неудовольствие собравшихся:
– Ты что, определяешь нас в насильники? – негодовала толпа.
– Нам не нужны твои дочери, ибо они невинны. Нам нужны твои гости!
Не могли цдомитяне знать, что уже давно обречены вместе со своими злосчастными городами. Выйдя к толпе, незваные пришельцы окинули ее едва заметным взглядом. Вследствие этого или по какой-то иной причине, в ту же секунду местные жители потеряли всякий ориентир в пространстве и во времени, и ничего другого не могли, как хаотично передвигаться, натыкаясь на стены и друг на друга. Впрочем, это было уже не важно: один из гостей, архангел Микаэль, спешно уводил Лота и его семью в сторону гор; другой же, Габриэль, приступил к тому, зачем он сюда явился – низверг с небес на горящие города пепел и серу.
– Что бы ни случилось, не оборачивайтесь, – скомандовал Габриэль беглецам.
Но карабкаясь по острым камням пустыни Мертвого моря, чувствуя спиной нечто страшное и неотвратимое, молодая женщина все же посмотрела назад. Красивая и полная жизни, она так и застыла в соляном камне – стремительный разворот точеного тела, волосы, выбившиеся из-под платка, и ужас, застывший на прекрасном лице.
В смятении и страхе, движимые предчувствием неминуемого конца, уверенные в том, что они остались последними в мире людей, девушки, напоив отца вином, совершили инцест – как это часто случается, из самых благих побуждений. Отсюда взяли начало два больших народа Аммон и Моав.
Совет высших ангелов был в разгаре. Управляющие всем сущим силы выдвигали доводы за и против человека. Сказало Милосердие:
– Создавай и береги его в надежде, что он научится добру.
Ответила Истина:
– Не сохраняй его, ибо весь он – ложь.
Возразила Правда:
– Храни и защищай его, потому что он жаждет справедливости.
– Сотри его, – уверял Мир, – ведь он вершит сплошные раздоры.
– Посмотри, – обращались они к Всевышнему, – у человека была задача в Ган Эдене – он с ней не справился. Мы дали ему три попытки в нижнем мире, и что же? Беспорядочную любовь пришлось смывать водами чистоты. Идеологию всеобщего строительства нелепой башни удалось прекратить лишь разобщением энтузиастов. А чем закончилось торжество бездушного закона в Цдоме и Гоморре, и вспоминать не хочется. Не пора ли признать план по созданию и развитию человека несостоятельным, по крайней мере, в нынешнем виде, и прекратить его разработку?
Никто не знает, в какую сторону склонилась бы чаша небесного суда. Доводы высших ангелов за и против смертных выглядели настолько весомо, что невозможно было отдать кому-либо предпочтение. И тогда Всевышний разыграл последнюю карту:
– С Башней не переживайте, – вмешался Он. – Если эти души так полюбили свои кирпичи, им придется какое-то время изготовлять их не по своей воле. Так мы восстановим равновесие в мире.
Когда среди спорщиков установилось спокойствие, Бог продолжил:
– Я представлю вам человека, который, по моему расчету, должен убедить вас в целесообразности всего начинания.
Ангелы смотрели на него с недоверием; некоторые пришли в смятение, предвкушая очередную каверзу.
– С этим человеком к людям придет милосердие, которое прежде не заглядывало в их сердца. Я заключу с ним завет и произведу от него великие племена. Я помогу ему создать большую семью с крепкой и богатой традицией. А потом… потом, возможно, я выращу из этой семьи целый народ, и мы вместе еще раз попытаемся исправить промах Верхнего Адама.
Ангелы хранили почтительное молчание.
– Этот человек уже давно живет в подвластном вам мире. Имя ему…
Здесь Всевышний сделал некий знак, понятный лишь высшим ангелам, и те согласно кивнули.
Часть I
Мицраим[21]
Хранитель казны
Стоя у шатра Откровения в ожидании решения своей судьбы, Корах вспоминал, как впервые встретился с Божьим Человеком.
Вернее, никакого Божьего Человека в те времена еще не было, и никто не догадывался об истинном предназначении энергичного юноши из царского дворца. Память Кораха сохранила эпизод, когда на пороге канцелярии появился высокого роста и благородной наружности египтянин. Белая юбка из дорогой ткани выдавала в нем принадлежность к высшему сословию. В столичное казначейство его направили для освоения практических навыков в науке государственного управления, которой он обучался при дворе фараона. Сочетание обходительности манер и ответственного отношения к своим обязанностям позволило юноше снискать симпатию в глазах писцов и счетоводов. Даже легкое заикание не умаляло его обаяния. Корах, возглавлявший в то время финансовое ведомство, вскоре оценил молодого человека за незаурядность ума и расторопность в действиях.