Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 53)
Я же испытывал серьезные затруднения с комплектованием команды, да и сам не обладал достаточным опытом руководства работами такого объема. Обратился к Б.А. Рыбакову. Он предложил А.В. Кузу. Я с радостью ухватился за это предложение. С таким человеком как Куза можно работать с полной надеждой на успех и без всяких опасений на какие бы ни было недоразумения. А между тем время к весне, а дело не движется, тормозят. Пытаюсь подключить прессу, по телефону связываюсь с Анатолием Аграновским из «либеральной» «Литературной газеты». Обещает содействовать. Еду в Тверь. В обкоме меня не принимают, 3-й секретарь обкома некто Смирнов без обиняков заявляет: «Раскопок не будет». Как, почему? Удрученный столь решительным отказом, бреду по городу и натыкаюсь на А.Л. Никитина собственной персоной. Знает, почуял жареное. Предлагаю по его вхожести в окололитературные круги осветить этот вопрос в прессе, в той же "Литературной газете". А он мне:
— А сколько ты мне за это дашь?
— Знаешь, Андрей, писать я тоже умею, грамотный, и может не так цветисто, но смогу написать и сам.
Растерялся: «Ой, Костя, какой ты толстый». Вот уж в этом никогда грешен не был.
Прояснилось все просто. Накануне здесь побывал председатель Совмина РСФСР Соломенцев. Зазвал его 1-й секретарь обкома Корытков или по доброй воле занесло его сюда? Конечно, высокого гостя встретили с полным радушием. Нектар благородных напитков размягчил их высокоумные головы и в благодушии они порешили — денег на такую чепуху, как археологические исследования столицы крупнейшего княжества Руси, не давать. Б.А. Рыбаков приказал Кузе добиваться приема у Кочемасова, заместителя председателя Совмина РСФСР, т.е. того же Соломенцева, а по совместительству председателя Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Несколько дней проторчал Андрей Васильевич в приемной Кочемасова, но дальше приемной не прошел.
Полевой сезон сломан. В оставшееся время решаю более подробно разведать берега оз. Плещеево. Хотелось уточнить расположение и топографическую привязку курганов, раскопки которых в 1853 г. проводил П.С. Савельев, продолживший исследования А.С. Уварова на Владимирщине. Была также надежда отыскать славянские селища при курганных могильниках. Оказалось, многие могильники со следами раскопанных курганов сохранились и локализуются безошибочно. Тогда же при них были найдены и первые селища, в частности селище у с. Городище при могильнике из 612 курганов. В 1977 г. по моему следу сюда на горячее устремился из Питера И.В. Дубов. На пару с В.А. Лапшиным они заявили о сенсационном открытии летописного города Клещина. Было бы чего открывать. Городище Клещино с хорошо сохранившимися валами и сейчас стоит на своем месте по соседству с вышеупомянутым селищем, которое питерские коллеги объявили древним Клещением.
Сам И.В. Дубов никогда ничего не открыл. Селище у д. Тимерево, которое он раскапывал с большой помпой, открыла М.В. Фехнер, и у них по этому поводу были разборки. Его сопка у д. Петровское на противоположном от известного могильника берегу р. Шатерки оказалась насыпью под ротонду в саду помещичьей усадьбы. Еще большим блефом были и курганы у дд. Сабельницы и Старое Петраково. Первые оказались кучками отвалов от прокопанной дренажной канавы, вторые — холмиками с западиной в центре, образовавшимися на местах исчезнувших деревенских домов. Характерным для И.В. Дубова были и раскопки в 1973 и 1976 гг. без всякого согласования открытых мной ранее курганов у д. Заморино, на редкость для него неудачных. Не избежал искушения приобщиться к лаврам первооткрывателя и уважаемый В.А. Лапшин, заявив о находке якобы утерянных дневников А.С. Уварова о раскопках курганов за 1851-1852 гг. Они в полном порядке хранятся в ОПП ГИМ, фонд А.С. Уварова. Дневники просматривали и делали выписки Е.И. Горюнова, В.П. Глазов и ваш покорный слуга задолго до В.А. Лапшина, но никому из них и в голову не пришло заявить об этом как об открытии.
В сентябре мы, как всегда, поехали в Калининскую область всем составом экспедиции. Крайнов задерживался, и в ожидании его приезда мы остановились в кемпинге, располагавшемся на левобережье Волги. При базовом капитальном строении там были приспособлены своеобразные постройки в виде шалашей-полуземлянок на два места, и мы разместились в них вполне уютно. Скуку в ожидании приезда начальника помогла скрасить припасенная кем-то бутылка. Как и всегда, этого не хватило. Добыть еще одну бутылку можно было только в местном ресторане. Однако там на вынос не отпускали, а для похода в ресторан у нас не было ни средств, ни внешнего вида. Самым молодым в команде был Миша Жилин, Мишаня, его и снарядили в поход, снабдив необходимой суммой, довольно ограниченной. Патлатый, наряженный под хиппи, Мишаня пристал к официанткам со своим американским прононсом:
— One bottle vodka.
Они гонят его прочь, а он все свое:
— One bottle.
Настойчивость просителя побеждает и официантки сдаются.
— Ладно, дай ему, пусть отвяжется.
Дали. Расплатился ровно тем, что мы ему дали.
— Сдачи?
— No, no.
Мишаню догнали, отловили, вложили ему в ладонь и завернули в кулак 13 копеек сдачи. Уходя, он слышит:
— Мы иностранцев не обманываем.
Начало обследования округи озера Плещеево в научном плане оказалось многообещающим, и я начал разрабатывать тему по истории населения в этом регионе в 10-13 вв.
Развивалась наука, развивалась и наша семейная жизнь. Квартира, где я поселился у Аллы Израилевны, была прелестный уголок. Это была отдельная комната в 13 кв. м, выделенная из малогабаритной двухкомнатной квартиры в 5-этажном панельном доме одной из ранних «хрущевских» серий. Место для детской кроватки нашлось. Отношения с соседкой Лидией Георгиевной и ее сыном Колей были нормальные. С появлением у нас Анны у них тоже появился новый житель, кот Дымок. Соседка обижалась, что кот отзывался на мое слово «паразит», и я не мог убедить ее, что он вполне понимает дружеский тон обращения, а на смысл слова ему махнуть лапой. И Анна вслед за ней гладила кота и приговаривала: «Дымок, Дымок, но он не палазит, он Дымок Стлогин».
По ходу дела пришлось постигать науку по уходу за ребенком. Поначалу, пока мама могла сидеть дома, это было не очень трудно. Трудности возникали с кормлением. Голодный ребенок требовал грудь немедленно, но сразу не получалось, и ребенок начинал орать. Пока мама судорожно готовила грудь, я качал дочь на руках и успокаивал:
Или:
Ребенок прислушивался, помалу замолкал, а я подбадривал: «Сейчас мы их гвозданем! Мы их гвозданем!» Нелепые словеса были усвоены, и уже начавшая говорить дочь, выходя на кухню, обращалась ко мне с победным видом: «Мы их гизданем!»
По окончании декретного отпуска матери приходилось устраиваться по-новому. У нас оказалась счастливая возможность на день отправлять Анну к родителям Аллы. Не говоря даже о доброжелательной и любезной бабушке Татьяне Ивановне, к внучке очень хорошо относился и дед, вообще, по моим наблюдениям, детей не любивший — бывает такая категория людей. Они тогда, после расселения из коммуналки, получили хорошую однокомнатную квартиру и могли обходиться без излишних помех. У них Анна была счастлива. Но вот ей уже и 3 года. По закону и по обстоятельствам надо определять ее в детский сад. Детсад от ведомства Академии Наук находился в доме на углу улиц Вавилова и Дм. Ульянова. Это недалеко от нас, но как-то обстановка нам не очень понравилась. К тому же Анна очень плохо ела и, вероятно, там голодала, да еще была диковата и плохо, с трудом сходилась со сверстниками.
Особенно тяжело на ней отразился отрыв от мамы с папой, когда детский сад вывезли летом на загородную дачу. В первое же посещение мы с Аллой увидели, что дальше здесь оставлять ребенка нельзя и срочно забрали ее с собой. Когда она снова прильнула к маме, стало понятно, сколько же она здесь претерпела. На даче в Красково, где бабушка с дедушкой снимали помещение, а к ним пристроились и мы, она быстро пришла в норму. Обрадовалась появившейся на небе полной луне: «Луна! Ха-ха-ха!»
По четвертому году дочь уже можно было оставить на лето в деревне у моих родителей, и она пребывала там вполне благополучно. В хозяйстве еще была корова и несколько овец. Скотину пасли по очереди. Отец был уже слаб, и очередь приходилось отбывать матери. Анна прибегала на луг к бабушке: «Бабушка! Мы дедушкины щи ели, он лучше твоих сварил». Это отец ее так уговаривал, и у него она не капризничала, как у бабушки: «Не хочу! Не буду!» Вечером она бежала с ломтиками хлеба в руках встречать своих овец. В тесном гурте она возвышалась над ними только своей головкой. И овцы ее знали, так же как и она своих овец, а Алла всегда удивлялась, как она может узнавать овец «в лицо»? Для бабушки было проблемой к вечеру изловить очередного цыпленка для лапши или щей на завтра, и она всегда вслух досадовала на цыплячью увертливость. Однажды Анне в беготне туда-сюда довелось прихлопнуть одного цыпленка калиткой. Бежит: «Бабушка! Вот как их ловить надо! Калиткой!» К великому сожалению, дедушка через год умер, и она его не запомнила.