Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 44)

Мне шел 35-й год — предельный возраст для поступления в вуз. Естественно, по материальным возможностям я мог учиться только на вечернем отделении. Да и непроходимый для меня экзамен по иностранному языку здесь не требовался. Остальных экзаменов (история СССР, русский язык и литература) я не боялся. К тому же как бывшему фронтовику достаточно было сдать экзамен хотя бы на трояк. Со мной увязался, или был увлечен мною, Боря Сушко, к этому времени переведенный из рабочих по складу препаратором в остеологический кабинет к В.И. Цалкину. Вот он боялся. Под его уговоры перед первым экзаменом по истории СССР я пошел на кафедру за протекцией, где в то время подвизалась Галина Павловна Смирнова. Она близко к сердцу приняла наши опасения, немедленно куда-то сбегала и сообщила: «Ребята, не бойтесь. Экзамены принимают наши аспирантки, о вас они в курсе и все устроят в лучшем виде». К сожалению, уже на последнем устном экзамене по русскому языку и литературе Боря не смог преодолеть обидного затруднения с ответом на простейший вопрос и покинул присутствие при явном сожалении экзаменатора. Я остался один.

Первый курс не затруднил. Основы археологии (Кызласов), этнографии (Козлова), древний мир (забыл фамилию преподавателя), Греция и Рим (Бокщанин) — все обыкновенно просто. Бывали и казусы. На экзамене по этнографии Козлова задает наводящий вопрос одному великовозрастному студенту из наших: «Какой народ живет на Новой Гвинее?» Ответ: «Западные тунгусцы!» А вот иностранный язык! В 6 классе у нас еще в Кипчакове преподавала немецкий язык пожилая учительница русского языка Матрена Ивановна. Со своим дореволюционным гимназическим образованием она толково вдалбливала в нас основы немецкой грамматики. С переездом на Дальний Восток в 7 классе происходит некий провал. Но в 8 и 9 классах средней школы в Архаре очень толково преподавала английский язык только что присланная из Ленинграда молодая учительница. А с тех пор прошло без малого 20 лет. От английского языка остались одни воспоминания. Свои ребята-старшекурсники и будущие археологи научили собрать достаточную группу для обучения английскому языку с азов. Собрать достаточно народа в группу оказалось просто, желающих хоть отбавляй. Но там набрался такой народец, что на общем фоне я выглядел чуть ли не найкращим. Правда, тогда я взял себе за правило заниматься английским языком каждый день по мере возможности. Благо, зимой выбрать для этого время было не трудно. Я приходил в склад и без помех занимался английским по часу и более. Удрученная нашей тупостью молодая преподавательница возмущалась:

— Сессия на носу! Как же вы будете ответствовать?

Я, сидя перед ней, бурчу:

— Как-нибудь вывернемся.

— Да? Вы уверены?!

Вывернулись-таки, даже и на заключительном экзамене по окончании третьего курса. Сам зав. кафедрой Бонди признал нас, даже самых отъявленных тупиц, вполне гожими.

Насколько помню, учебный процесс не очень меня отягощал. На первых курсах я посещал почти все лекции. Выделялось прекрасное преподавание Михаила Тимофеевича Белявского по средневековой истории России. Несколько ниже, но вполне удовлетворительно оцениваю курс средневековой истории Европы Сапрыкина. У того и другого были писаны курсовые работы. А потом я вообще стал игнорировать лекционные занятия и предпочитал сдавать экзамены по учебным пособиям. На этой почве (за нехождение в классы) на экзаменах получал заниженную оценку, что меня не очень волновало. Запомнилась попытка Толмачева прищемить меня на экзамене по новой и новейшей истории:

— Ага, не ходил! Заданный вопрос ты, конечно, приготовил. Я тебе задам другой вопрос, которого ты не можешь знать: Общий кризис капитализма!

То-то удружил!

Советская историография рассматривала современный монополистический капитализм по В.И. Ленину как империалистический, высшую и последнюю стадию капитализма. Это же всем понятно. Один распад Британской империи чего стоил. Мне, бывшему армейскому политработнику, не составило труда показать, что по этому вопросу я готов спорить не только с ним самим, но с кем-нибудь и повыше, что немедленно и началось в нашем с ним словопрении. Запутать меня и к чему-либо придраться ему не удалось. Но все же он заявил: «Пять я не могу тебе поставить, а только четыре». Меня чуть не кольнуло возмутиться, но я вовремя спохватился. Я же за трояком шел! Наше препирательство на многих произвело удручающее впечатление.

Следом за мной пробкой выскочила вовсе не глупая Корина. Испуганная и дрожащая она причитала: «Я так не могу». Я уговаривал ее вернуться:

— Пойми, он на мне полностью оттянулся и теперь будет более чем снисходителен, в особенности к девочкам.

Убедить ее вернуться я не смог, хотя мой прогноз подтвердился полностью. Оценка четыре была самой низкой для всех оставшихся. После А.Ф. Медведев удивлялся: «Как, этот дурак Толмачев все еще там? Против него же студенты бунтовали, когда он обозвал их немецкими вошами. Во-первых, не воши, а боши, а во-вторых, никакие мы не немцы».

Но если по общекурсовым предметам занятия были вечерними, то кафедра археологии была дневной. Зимой сбежать на занятия было не трудно. По каменному веку лекции читал А.Я. Брюсов. Обычно он доставал изрядно потрепанные машинописные листы и нудным голосом читал свой текст, так что вскоре все начинали клевать носами. Курс по античным и скифским древностям И.В. Яценко помню очень плохо. Б.Н. Гракову достались два курса: эпоха бронзы и ранний железный век. Первый курс раньше читал безвременно скончавшийся С.В. Киселев, и Борис Николаевич иногда кокетничал: «Конечно, Сергей Владимирович вам бы лучше рассказал, ну а я уж как могу». На самом деле он был высокообразованный эрудит старой школы и оба курса знал и преподавал превосходно. Однажды жертвой его вспыльчивого (в сущности очень доброго) характера стали мы сами. Девушка диспетчер просчиталась с распределением аудиторий и прибежала просить: «Борис Николаевич! Уступите аудиторию другой группе, у вас народа поменьше и вы, может, там поместитесь». Прерванный на полуслове только что начавший лекцию Борис Николаевич, конечно, был несколько раздражен, но к просьбе дамы галантно снизошел. Сунулись мы в новый класс — стульев не хватает. А поблизости все свободные стулья по тогдашней моде были сколочены рейками по шесть штук в виде некоего длинного дивана. И вот такой «диван» мы с Сашей Хорошевым тараном вдвигаем в аудиторию. Для Бориса Николаевича это был предел: «Это что за безобразие! Аудиторию превращают в будуар! Нет, вы что хотите, но это будуар, будуар!» Несколько минут спустя он, как ни чем не бывало, продолжил свое повествование.

На семинаре у Д.А. Авдусина обсуждались разные события древнерусской истории и связанные с ними археологические феномены. Как помнится, обсуждение проходило живо и интересно.

Артемий Владимирович Арциховский вел семинар по вещевому материалу. Мне тогда достались шпоры, самые ранние из которых известны с 5 в. до н.э. по рисунку на чернофигурной вазе. Особенно ему понравилось включение в мой доклад шпор из лагеря Тушинского вора, найденных при проведении линии железной дороги, рисунки которых мне любезно предоставил А.Ф. Медведев из своего собрания. Однажды при обсуждении на семинаре я никак не мог внятно объяснить назначения или употребления так называемых шпориц. Тогда эти шпорицы еще не были однозначно определены в качестве ледоходных шипов, но, судя по их виду, я предполагал, что они своими концами в виде обоймиц закреплялись на деревянном брусочке. Это было нечто противоположное тому, как мы в детстве делали подобие коньков, закрепляя на деревянной колодочке полоску из проволоки.

По новгородским древностям курс вел Валентин Лаврентьевич Янин. К этому времени вышла в свет его великолепная монография о новгородских посадниках. Он стал профессором и необычайно возгордился, так что Саша Хорошев возмущался: «То был все Валя, Валя, а сейчас нос воротит, профессор, так просто и не подойдешь».

С наступлением экспедиционного сезона приходилось выкручиваться. Тогда нужно было быстро отпустить и выпроводить убывающие в экспедицию группы и бежать на экзамены — начиналась сессия. Экзамен по каменному веку я сдавал А.Я. Брюсову. Зав. отделом полевых исследований Александр Яковлевич сидел в своем кабинете и меланхолично листал свежий журнал «Огонек» с рисунками к статье о карельских писаницах. Эти писаницы-петроглифы, до открытия которых, по словам Д.А. Крайнова, еще до войны им с Брюсовым недостало пройти каких-нибудь трех-пяти шагов, и стали темой собеседования. Я почтительно слушал глубокомысленные суждения мэтра, иногда поддакивая ему, чем и заслужил удовлетворительную оценку.

О склонности Александра Яковлевича к импровизациям, а проще к сочинительству, свидетельствуют не только дневниковые записи его брата Валерия Брюсова. В сборнике научных биографий сотрудников Института археологии «Институт археологии: история и современность» (М., 2000) повествуется о впечатляющем размахе его путешествий: Турция, Греция, Египет, Индия, Австралия. Насчет Египта, Индии — не знаю, по свободному образу жизни и финансовым возможностям там он мог побывать, но о его путешествии в Австралию рассказывал Д.А. Крайнов со слов самого Александра Яковлевича: «Когда пароход приплыл в Австралию, я подсчитал свои финансы. Оказалось, у меня осталось денег только на обратный билет. И я, не сойдя даже на берег экзотической Австралии, на том же пароходе вернулся в Европу». Видимо, в этот раз Брюсов не стал напрягать свою фантазию для описания австралийских чудес.