Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 43)

Да и на новой работе только устроился, и экспедиционный сезон в разгаре. Я к начальству. Первым зам. директора был Евгений Игнатьевич Крупнов, человек скорый и решительный в суждениях:

— Они не имеют права!

— Евгений Игнатьевич! Они все имеют и даже отвести меня под конвоем, куда им нужно.

Ходатаем в военкомат послали Владимира Захаровича, для таких переговоров негодного, и разговаривать пришлось мне. Райвоенком ответил: «Сказали бы раньше. Я бы его оставил. А теперь его дело в горвоенкомате, поскольку он проходит по политической части». Там я уже был и объяснил свои обстоятельства. В горвоенкомате новый разговор. Собеседник завел разговор, что вот его дочь мечтает об археологии. Захарыч: «Да, да. Конечно, поможем». Я: «Не слушайте вы его. Археология — романтика. А работа трудная, тяжелая и малооплачиваемая. Да еще и замуж выйти там проблема». Решил: ладно, говорил уж он мне раньше, и я имел его ввиду. «Свободен». Так я избежал почетной возможности прыгнуть с неба на халяву, за казенный счет.

Мой непосредственный начальник, незадолго до того вновь приобретенный Институтом зам. директора по АХЧ Владимир Захарович (фамилию забыл), рекомендованный мне всезнающей секретаршей Марией Сафроновной отставным майором, оказался никаким не майором. Захудалый рядовой красноармеец, во время войны он безобидно перекантовался в каком-то, видно, интендантском ведомстве. И был он тогда командирован в Москву с приказом добыть грузовую машину. Вероятно он похвастался некими связями. И ему довелось обратиться за помощью к Григорию Георгиевичу Зарецкому, бывшему в то время военпредом на ЗИСе (ЗИЛ). Зарецкий широким жестом — выбирай любую. Именно это знакомство и привело его к Григорию Георгиевичу с просьбой о содействии в какой-то надобности. Тут-то Григорий Георгиевич, как я уже упоминал, и предложил меня ему в работники, с чьей подачи я, собственно, и оказался кладовщиком в Институте археологии.

По работе скоро выяснилась элементарная малограмотность этого самого майора в отставке. Он не мог даже самостоятельно написать простую бумажку типа: «Прошу отпустить по безналичному расчету необходимые для Института канцтовары: 1. 2. 3. и т.д.» Тем более этого не мог делать подвизавшийся тогда завхозом, а заодно и снабженцем Сергей Михайлович Родченков, происходивший из калужских мужиков. Я видел у него записанное для памяти на листке перекидного календаря — КОНСОЛЬЯРИЯ, что должно было обозначать — канцелярия. Поэтому любые бумажки писал им я с легкостью необыкновенной. Однажды раздосадованный непонятливостью зама по АХЧ Захарыча Юра Кухаренко воскликнул: «Ну и тупой же ты!»

Вспоминается первая инвентаризация. Благополучно завершив свою по складу, я с неподдельным интересом наблюдал за усилиями Сергея Михайловича. За ним числилась вся мебель. Довольно разношерстные и частью даже хламные столы, стулья, шкафы, тем не менее, были снабжены прибитыми номерками согласно инвентаризационной описи. Для этой цели служила специальная конторская книга, в которой все предметы мебели вписывались под своими номерами. В книгу вписывалась вновь поступившая мебель. Там же отмечалось списание пришедшей в негодность мебели. Для сверки с наличием Сергей Михайлович обошел все помещения и переписал все номера на отдельный список. Бухгалтер по учету материальной части Башмакова в свою очередь дала ему бухгалтерский вариант подотчетного имущества. Сергей Михайлович разложил варианты перед собой и стал пытаться охватить умом все три списка сразу. Я пожалел его только к концу рабочего дня, когда голова у него вспухла от чрезмерного усилия:

— Сергей Михайлович. Кто же так делает? Вычеркни в своих списках все сходящиеся номера. Останутся те, что не сходятся. Вот с ними и разбирайся.

А непосредственный начальник наш, тот самый Захарыч с прочно приклеившимся к нему прозвищем Зародыш, а по Цалкину — Эмбрион, продержался в Институте не больше года. Его сменил Николай Яковлевич Балахонов, бывший до этого на должности зам. декана истфака МГУ по АХЧ, к тому времени упраздненной. Он был сыном героя Гражданской войны Якова Филипповича Балахонова. Яков Филиппович, по станичному Балахон, на Закавказском фронте дослужился до прапорщика, командира роты по должности. По прибытии с фронта земляки избрали его командиром организованного к тому времени в станице Баталпашинской красногвардейского отряда. В противоречивой и хаотичной обстановке начального периода Гражданской войны на Северном Кавказе пути отрядов Балахонова и Шкуро не раз пересекались. В своих мемуарах Шкуро с сарказмом вспоминает, как на каком-то митинге «товарищ Балахонов» обещал изловить его и представить народу на суд. Но, как ни хорохорился Шкуро, а в руках «товарища Балахона» побывал он сам, был доставлен в Пятигорск и сдан исполкому городского Совета. Председатель (или вмешавшийся в дело главком Сорокин) в спешке самочинно отпустил Шкуро под «честное офицерское слово». Позже Шкуро грозился повесить «товарища Балахона», если только попадется, а тот в свою очередь обещал не тратить веревок на Шкуро, а пристрелить его, как бешеную собаку. Между прочим, прославленный Аркадием Первенцевым Кочубей в те времена был командиром бригады в отряде Балахонова. Позже командир дивизии в Конармии Буденного, Балахонов отличился при разгроме Врангеля в Крыму и был награжден Почетным революционным оружием и орденом Красного Знамени (всего у него их было три).

С большой обидой Николай Яковлевич вспоминал, что почти всю сознательную жизнь до самого процесса реабилитации жертв сталинских репрессий он пребывал в звании сына врага народа. Его отец умер в 1935 г. и был похоронен на центральной площади города (не помню, Майкопа пли Нальчика). Местные чекисты в доказательство своей неусыпной деятельности в борьбе с контрреволюцией в 1938 г. объявили Балахонова причастным к «заговору Тухачевского». В процессе реабилитации Николай Яковлевич добивался истины в судьбе отца. На вопрос, по какому делу проходил его отец, он ответил: «По делу Тухачевского». Ответ: «В деле Тухачевского его нет». И ни в каком деле его имя не фигурировало. Клевета вдогонку ушедшего из жизни человека лежит целиком на совести местных чекистов. В то недоброе время могилу «предателя Балахонова» сровняли с землей и закатали под асфальт. В 60-х годах, по рассказу его сына Николая, происходила эксгумация Якова Филипповича. Почему-то нужно было перезахоронить его в другом городе, одном из вышеназванных (порядок не помню). Еще были живы некоторые его соратники. Они приняли живое участие в процедуре эксгумации своего боевого командира. Послышались реплики: «Да нет там никакого Балахона, они давно его выкинули оттуда». А когда его расчистили, узнали: «Да, это он, Балахон. Вон и пояс его наборный».

Новый мой начальник был действительно майор запаса, достаточно грамотен и в бумажных делах в большинстве случаев обходился без моей помощи. С ним, как и с Сергеем Михайловичем, у меня установились вполне товарищеские рабочие отношения. Он захотел упорядочить мой обычай работы на складе. Новшество заключалось в том, чтобы сотрудники института не расхаживали по складу при получении имущества для экспедиций. Для этой цели в дверном проеме на входе в складские отсеки был устроен некий откидной барьер в виде прилавка, через который я и должен был выдавать товар. Раньше у меня все ходили по складу, свободно выбирая необходимое. Но я воспользовался прилавком только один раз. Уезжали две античные экспедиции, Сокольского и Кругликовой. Все было выдано и оформлено накладными. Шла погрузка экспедиции Сокольского. И тут Кругликова увидела у него мешковину: «Ой, и мне». При нормальном отношении можно было бы ее и снабдить. У меня еще были некоторые обрывки этой самой мешковины, но на картотеке у меня был ноль. Да и переписывать накладную — себе дороже. На всякий случай отвечаю: «Подождите, Сергей Михайлович поехал в Центракадемснаб и скоро в числе прочего он привезет и эту мешковину. Тогда я вам ее и выдам». Кругликова же сразу рванулась в угол, где обычно обреталась мешковина. Меня возмутило такое недоверие: «Ирина Петровна! Сюда идите!» Выманил я ее таким образом за дверь, перекрыл ее прилавком и предложил: «Вот теперь давайте разговаривать». Эх, как она взвилась! Но сделать ничего не могла — к барьеру!

К этому времени я заканчивал 3 курс истфака МГУ на кафедре археологии. Поступил не сразу, приглядывался. Поначалу мои представления об археологии как науке были примитивны до дремучести. Они ограничивались неким киношным образом седенького профессора, самозабвенно расчищающего кисточкой какой-нибудь необыкновенный раритет, почти обязательно золотой, или романтические путешествия в горах, пустынях, джунглях в поисках мифических древностей — фантазия, не более того. Археология для меня выглядела наукой несерьезной, уделом романтиков и авантюристов, но не людей большой науки. Но уже при первом знакомстве с реальными археологами я не увидел среди них ни особых романтиков, ни, тем более, неких авантюристов. Вскоре я понял, что даже находка самого экзотического раритета, самого по себе события крайне редкого, представляет собой лишь начало упорного и кропотливого труда по его осмыслению. И я решил пойти в науку с названием «археология».