Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 20)

— Тут тебе и люди, и адреса их, и краткие сведения. Посмотришь — бумагу вернешь мне.

Ветлугин хотел что-то спросить, но Дубровин опередил его:

— Все будет как надо. Не беспокойся... — Он поднялся из-за стола, потянулся, хрустнув плечами. — Ну, что же? Наверно, не грех и отдохнуть. На полу придется, Иван Николаевич...

Ветлугин тоже вылез из-за стола, оглядел горницу.

— Бедновато живете, товарищ майор. И квартиренка, кажется, не того...

— До войны, говорят, хомутная была в этой избе. Рядом конюшни горкомхоза стояли. Ничего, бывает хуже. Не в этом счастье, Иван Николаевич, — Дубровин стащил с печки дырявый войлок, расстелил его у стены. Принес две подушки. Когда легли, он сказал: — Барахла не жалко, да и было у меня его — сам знаешь, какая недвижимость у пограничников: все в три чемодана убиралось. Один чемодан мой, второй — жены, а в третьем — распашонки да резиновые зайчики. Семью два месяца, как нашел. Всякую надежду уже потерял. И вдруг — счастье. А сынишку старшего потерял. Отбежал от матери во время бомбежки и — все. В первый же день войны. Мать чуть не умерла с горя. А я вот в госпитале узнал...

Где-то тикали ходики. Спокойно и тихо посапывали за ситцевой занавеской домочадцы. А в окно уже заглядывало серое и пока еще не звонкое утро. Ветлугин вспомнил, как три года назад он провожал с пограничной заставы своего начальника — капитана Дубровина. Провожал на новую западную границу. А весной сорок первого и сам старшина Ветлугин уехал с заставы. И уж конечно он никогда не думал, что суровая военная судьба снова сведет их — начальника и старшину. И где! Чуть не на той же затерянной в таежных горах заставе. Но уже в ином служебном качестве.

— Осталась дочурка и самый малый, — поправляя подушку, сказал Дубровин. — Не забыл, наверно, того пискуна? Двухмесячным начал путешествовать и до сей поры все еще странствует. У бабки сейчас... — И уже в полусне, едва шевеля губами, предупредил: — Учти, Ваня, неприятности могут быть... С семьей осложнения. Не огорчайся. И самое досадное: объяснить всего не объяснишь. Нельзя. Так нужно, Ваня...

А Ветлугин уже спал. Непривычная городская суета умотала его за целый день, он как лег, так и заснул.

Нежданный гость

То, что Дубровин узнал от сотрудников, делавших оградку на могиле Морозова, тронуло его и немало озадачило. Кто-то уже успел посадить два деревца: лиственницу и березку. Еще больше удивила надпись, сделанная на камне черным печным лаком: «Друзья склоняют головы над твоей могилой и клянутся отомстить!»

— Друзья... — проговорил он в раздумье. — Родные у него на фронте, а друзей... Все друзья здесь. В общем, «пепел Клааса стучит в мое сердце». И я хочу спасти землю фландрскую. Пепел Клааса. Так, кажется.

Сотрудники сказали, что возле могилы вертелись какие-то мальчишки и даже помогали приколачивать штакетник. Обыкновенные мальчишки, без каких не обходится ни одно дело. А особенно такое... Увидели, что люди творят что-то доброе и нужное и «подключились» — так сказали сотрудники.

Дубровин, однако, думал несколько иначе: ему тотчас же пришла на память встреча с Кешкой. Тогда не довелось им поговорить. Обстановка совсем не располагала для откровенной и деловой беседы. А с Кешкой говорить так, ни о чем, нельзя. Теперь же стало ясно: с парнем надо встретиться и серьезно побеседовать.

Дубровин не стал посылать повестку, не стал вызывать через посыльного, а переоделся в штатский костюм и пошел сам.

Дед Силуян позвал Кешку в огород, а когда он пришел туда — дед удалился. Перед Кешкой стоял Дубровин.

— Прости, что оторвал тебя от дела, — сказал Дубровин.

— Да нет, что вы! Нет, совсем нет, — смущенно повторял Кешка. — Какое дело? Просто не думал, не ждал...

— Ты хочешь сказать: как снег на голову?

— Нет, этого не скажу, нехорошо, — все еще недоумевал Кешка. — А как вы нашли меня? Искали долго, да? Впрочем, не то я говорю. Вот дурак... Простите, пожалуйста.

— Видишь, оказывается, как просто сбить человека с толку, — улыбался Дубровин. — Не надо его ни стращать, ни ударять, ни огорошивать — приди к нему незваным гостем и — пожалуйста! Он повергнут.

Они сели под кустами разросшейся облепихи. Молчали. Кешка, склонив набок голову, с холодным безразличием ожидал разговора, а пока Дубровин изучающе разглядывал его, он, будто поглощенный важным раздумьем, наблюдал, как по сухому стебельку одуванчика неловко и трудно взбиралась божья коровка. Дубровин заметил для себя, что перед ним уже не тот суетливый мальчишка, а человек, успевший пережить душевную драму и как бы возмужавший от этого. И потому тот настрой разговора, какой взял Дубровин с первой фразы, теперь уже не устраивал самого Дубровина. Снисходительность взрослого добрячка явно не подходила в этом случае, а могла только отдалить их друг от друга.

Дубровин достал из кармана коробку с табаком и стал свертывать цигарку.

— Не куришь?

— Нет.

— Хорошо. Торопиться не надо... Знаешь что, Иннокентий, захотелось мне продолжить наш разговор. Тот, помнишь?

— Помню, товарищ майор, — не сразу ответил Кешка. — Но со мной уже беседовали, — сказал он заметно упавшим голосом. — Я все понял. Константин Сергеевич разъяснил.

— Когда? — вырвалось у Дубровина.

— В тайге встретились и поговорили.

Дубровину стало понятно, почему он встретил Кешку в день похорон на могиле Морозова. И эти надписи на камне, и эти деревца — все объяснилось.

— Поговорили?.. А почему ты не сказал мне тогда?

— Я хотел... потом бы, может, сказал.

— Потом?.. Ну так рассказывай, на каком таком деле свела вас тайга?

— Дела, товарищ майор, не было, — объяснял Кешка, словно уличенный в недостойных проделках. — Простой случай. Скрещение дорог. Мой дед, Силуян Макарыч, откомандировал меня на мясозаготовки. С продуктами, сами знаете, неважно. Ну я и поехал к его партизанскому дружку, к дедушке Кайле.

— Эге, куда тебя носило! — удивился Дубровин.

— Отдыхали мы с дедом возле ключа. А Константин Сергеич подъехал к нам с каким-то товарищем. Потом чай пили.

Сердцем чувствовал Кешка, что говорит он совсем не то. Какое значение имеет сейчас этот вчерашний день, когда человека уже нет? Но и Дубровин почему-то «петлял» вокруг да около.

— Стало быть, Константин Сергеевич успел рассказать тебе все, что ты должен знать. Рассказал и о том, что он сам делает в тайге?

— Чего это он будет рассказывать мне такое?.. — будто с обидой пробормотал Кешка, наклонив голову. — Он занимался своим делом, мы — своим. Друг друга не касались.

И все же разум подсказывал ему, что настал такой момент, когда умолчать обо всем известном ему было бы равным преступлению. Облизав пересохшие от волнения губы, он сказал:

— Он не спросил, а я не догадался спросить у него.

— Что спросить?

— Василий Андреич! Не смейтесь и не осуждайте меня. Конечно, я... Что я мог знать? Я не знал, что так получится. В голове не умещается. Если бы тогда... Да я бы их, чертей, знаете, всех... Всех бы перехлопал, как сусликов! Не верите?! Честное слово!.. — Он вскочил на ноги.

— Что с тобой, Иннокентий?

— Да я об этих же паразитах... — гнев и горечь запоздалого раскаяния мешали спокойно говорить ему. Кажется, только сейчас осознал он безмерность своей вины и согласен был отвечать по всей строгости. — Два раза видал я их. Нет, даже три раза... Одного пожалел, хлебом накормил. Вот дурак! Быть может, как раз того самого, который...

— Сядь и успокойся! — твердо приказал Дубровин.

— Да как же?!

— А вот так же... — Дубровин положил руку на Кешкино плечо и похлопал по нему, как хлопают разгоряченного скакуна, чтобы успокоить его. — Совесть у тебя чистая, голова, похоже, светлая, а вот нервишки неважные. Управлять не умеешь ими. Большой недостаток. Ну а теперь рассказывай.

— С деда Кайлы начать?

— Деда я и без твоего рассказа знаю. Родня он мне.

— Родня?! — Кешка усомнился. — Не знал.

— Всего знать нельзя. Я слушаю.

— А об этих негодяях чего рассказывать? Я все обдумал, Василий Андреич. Завтра — опять туда. В общем, решил.

— Та-ак... Ну, нового в твоем решении ничего не вижу, — хмуро и озабоченно сказал Дубровин. — И решение твое известно: ты уже объявил его. Увековечил в известной степени.

— Как увековечил?

— А на могильном камне?

— Не знаю, Василь Андреич. Никакого камня не знаю.

— Там все написано: и о скорби и о мщении. Но месть, чтобы ты знал, неприемлема. Она чужда нам. И потому мы решительно отвергаем ее. Месть не средство борьбы. Прошу навсегда запомнить об этом.

— Ничего не писал! — недоумевал Кешка.

— Допустим, что я ошибаюсь. Пока оставим это, — усевшись поудобнее, Дубровин чуть помолчал. — Доволен, что мы вовремя встретились и твое «решение» пока не выполнено. Весьма доволен. А теперь продолжай, я слушаю.

Как всегда, Кешка говорил не очень собранно, задерживался на частностях, повторялся и сам же ловил себя на этом. Ему казалось, что причина такой несобранности — Дубровин, который опять, конечно, не согласится с ним. Какие разные люди встречаются на свете: Костя Морозов и майор Дубровин. Костя — этот бы похвалил да еще и помог бы. А вот Дубровин совсем не то. Трудно с ним... Но Дубровин слушал его внимательно. А когда Кешка рассказал о встрече с Рыжим, Дубровин почему-то попросил повторить эту часть рассказа.

— Странно, — произнес он в строгой задумчивости. — Зачем ты сказал ему, что ты такой же, как и он?