Константин Кислов – Очерки Юринской жизни (страница 4)

Напротив нашего дома, на самом перекрестке радовала глаз усталого путника лужайка всегда чистая, приветливо ласковая. Зимой мы устраивали здесь карусель: еще с осени заколачивали в землю дубовый кол, вокруг него постепенно намораживали ледяную глыбу, надевали на кол колесо с телеги на деревянном ходу, две жердины, крепко привязанные к колесу, двое салазок. И карусель готова.

Летом же ребячьи игрища бушевали в заброшенной кожевне. А лужайка становилась прибежищем пьяных мужиков, возвратившихся в свои деревни из церкви или базара. Здесь они отдыхали, а некоторые наиболее «уставшие», оставались на ночлег. Бабушка Павлина узнает от ребятишек о таком непорядке на нашей улице и уже тут как тут: подойдет, оглядит со всех сторон сладко и блаженно храпящего бедолагу, нарвет где-нибудь у забора мелколиственной крапивы, жалящей до белых волдырей (удивительно: крапива ее не обжигала), без крика и ругани натолкает она пьяному мужику под рубаху, в штаны и уйдет. Присядет на лавочку двора и наблюдает, жестоко поджав тонкие морщинистые губы. Она никогда не улыбалась, а уж смеяться — и тем более: грешно. Мужик сперва начинает беспокоиться, возиться, бормоча что-то невразумительное, потом примется одурело пьяно орать. Подымется на четвереньки, безумно обозревая вокруг и не соображая еще, что с ним произошло. Некоторых мужиков крапива так обжигала, что они с безумной жестокостью рвали на себе рубахи, штаны и почти голышом бежали, понося площадной руганью проклятый перекресток и всех, кто живет возле него.

В эту крапивную баню чаще всего, как уже сказано, попадали деревенские мужики — юринские пьяницы давно были знакомы с коварными проделками бабы Павлины и обходили лужайку стороной. Крапивная припарка частенько по поводу и без такового доставлялась и нам, особенно, когда старухе удавалось захватить какого-нибудь растяпу в ее необитаемой кожевне.

Девки и парни поздними вечерами обычно парочками сиживали на лавочках, какие были возле каждой избы, они с возмущением рассказывали своим родителям, что старуха постоянно озорничает, чтобы своим озорством помешать их приятно-тихому общению. Впрочем, эти рассказы и даже жалобы не имели последствий, таких неулыбчивых и зловредных шутников, как Павлина Гашкина, в Юрине и в ближайших деревнях было достаточно.

 

* * *

 

Многодетные семьи ремесленного села Юрина — явление в те далекие годы обычное. Малых семей почти не было. Моя бабушка Анна Никифоровна, в девичестве Сухова, младшая сестра Павлины Красильниковой, о которой только что было сказано, родила 12 детей! До зрелого возраста дожило только 7 и еще две дочери от первого брака деда Василия Михайловича Кислова. Женат он был три раза, две первые жены умерли при родах. Детская смертность — массовое явление в семьях ремесленников, где дом одновременно является и рабочей мастерской всей семьи. И удивительно — никто из этого не делал трагедии: «Бог дал, и Бог взял» — вот и все оправдание происходящему, и никакой скорби.

И тем не менее, население села росло, как на дрожжах. К началу революции только на двух улицах: на Прогоне и Сборной, о которых я пишу, детско-подростковая колонна составляла по самым грубым подсчетам не менее 100 человек. В наше время на этих улицах едва ли наберется и десяток малышей и подростков.

Необходимо иметь в виду и еще одно серьезное обстоятельство: домашнее воспитание. Малограмотные, а чаще всего совсем неграмотные родители этих мальчишек и девчонок были обременены всякими житейскими заботами — главная о хлебе насущном. В этом случае можно с уверенностью сказать, что воспитателями их была улица. Конечно, и дома чему-то учили: старшие водились с младшими братиками и сестренками, тачали голицы, ухаживали за скотиной, ловили рыбу, собирали грибы и ягоды, в лес они ходили без провожатых. А за промахи в делах, особенно за озорство даже малое и никому не приносившее вреда, строго наказывали, что оставалось в памяти на всю жизнь.

Помню проводы солдат, отправлявшихся на войну летом 1915 года. Среди них был и мой отец, приезжавший на побывку, поэтому мы с матерью, с дядьями и тетками находились на пристани. Солдат было немало, они ждали парохода, некоторые из них отправлялись прямо на фронт уже после госпиталей и кратковременной домашней побывки. Собралась на проводы и большая семья Мельниковых (Поляковых) с Ерзовки — это были родные Любови Васильевны Евдашовой, они провожали ее брата. Погода стояла сухая, жаркая, над водой с криком носились чайки-мартышки, подхватывая с поверхности мелких рыбешек. Двое подростков сыновей Мельникова, скинув штаны и рубашки, попрыгали в воду и заплыли довольно далеко от берега и от пристани. И надо же такому случиться: «снизу» шел на всех парах товарно-пассажирский пароход, который должен был взять этих солдат. Пловцы-мальчишки повернули назад, но сильное течение — Волга тогда была еще Великой Волгой — втянуло их в фарватер на опасную близкое расстояние от парохода. На берегу началась паника, крики о помощи, бестолковая беготня. Капитан парохода, видимо, заметил, что на берегу и на пристани творится что-то неладное и немного сбавил ходовую скорость колесника. Один из мальчиков выбившись из сил, и страшно испугавшийся парохода, начал захлебываться: он то появлялся над поверхностью, то снова скрывался под водой. Кто-то из взрослых в чем был, в том и ринулся с борта пристани в воду: с большим усилием ему удалось схватить за волосы тонущего, второй еще кой-как плыл к берегу, где уже стоял страшно взволнованный, побагровевший отец. Пловцов наконец выловили из воды, отец, ни говоря ни слова, схватил того, который едва не попал под колеса парохода, нашлепал его, сгреб второго за мокрые волосы и тоже наподдавал как следует. Мальчишки даже не рвались, чтобы убежать от порки и не плакали. А пароход уже торопил пассажиров, подавая отвальные гудки. Отец погрозил сыновьям узловато мощным кулаком и что-то крикнув, побежал на пристань, чтобы не отстать от своей команды. Что и говорить: попрощался отец с сыновьями. Не знаю, вернулся ли он живым после войны. И мальчишек этих я больше не встречал. Мать только сказала мне, когда пароход отвалил от пристани: «Вот видишь, как плохо бывает, когда не слушаются родителей. Ты еще мал, но не забывай такого...» А ведь я хорошо уже знал, что среди моих дружков не было ни дураков, ни калек, ни дебилов, как теперь называют всяких недоумков, да и запойных пьяниц на все село было не больше десятка. Честная любовь к ремеслу, к делу — это главное, что составляло их жизнь. А что касалось отшлепать сына, либо непослушную дочь — греха в том никто не видел.

 

* * *

 

В 1922 году на пасхальной неделе, когда с утра и до вечера церковные колокола игриво серебряным перезвоном услаждали юринских обывателей, мы с двоюродным братом Алексеем отправились в Отарное болото за березовыми удилищами. Долго искали подходящие по нашему разумению лесники, и попались они нам только в конце болота, у «Самсоновой мельницы». Остановились, чтобы получше присмотреться и вдруг с кочки, обросшей мелким кустарником, с тревожным криком выскочила дикая утка. Мы подбежали к кустарнику и увидели в прошлогодней пожелтевшей траве на сухой кочке гнездо, а в нем до десятка утиных яиц. Конечно, утиные гнезда и даже выводки пушистых утят нам и раньше доводилось находить, но никогда и мысли не было, чтобы разорить гнездо или отнять у матери ее выводок. А тут... будто бес попутал. Не споря друг с другом, мы решили воспользоваться находкой: взять эти яйца, принести домой и подложить под курицу-клохтушку, чтобы она высидела утят, а из них, когда подрастут, получить хорошую подсадную крякву, с какими каждую весну охотились юринские ружейники. Впрочем, какая конечная цель этой варварской затеи, мы и сами не могли бы ответить более вразумительно хотя бы потому, что мы еще не были охотниками и не имели ружей.

Уложив в фуражку яйца, забыв про удилища, мы, окрыленные безумной идеей, помчались домой. Утка, прямо-таки с истерически тревожным криком, охрипшим от горя, чуть не над нашими головами летела почти до самого дома. Мы рассказали родителям и, не мешкая принялись искать курицу-клохтушку. Обежали все соседние подворья — клохтушки ни у кого не было, курицы пока только откладывали яйца и, кажется, ни одна из них, как по тайному птичьему сговору не собиралась клохтать.

Наши отцы с молчаливой озабоченностью следили за бестолковой суетой своих чад. Начинало смеркаться, умолкли церковные колокола, притихли улицы, а курицы-наседки увы... И тогда мой отец, сердито нахмурив брови, сказал:

— Ну вот что, охотники сопливые, сейчас же, пока не стряслось большой беды, бегите туда, где вы разорили гнездо и украли у беззащитной птицы ее кладку. Положите яички на место, и сделайте все как было.

— Но ведь уже смеркается, а туда далеко, может, еще найдем клушку, — сказал Алексей.

— Ничего, наперед умнее будете.

— От людей стыдно, от Бога еще стыднее — в такой Великий праздник, — вмешался дядя Федор. Вручил нам холстовую сумку с какой-то мягкой подстилкой внутри. Это, чтобы не раздавить. В школе, чай, учат вас, оболтусов, что можно, а чего нельзя. Или до вас не доходит?..

На место к «Самсоновой мельнице» мы прибежали, когда уже солнце опустилось глубоко в лесные заросли, а на безгранично аспидном небосводе появился золотистый серпик молодого месяца. Гнездо в кустах мы нашли без труда, нам показалось, что оно все еще хранило слабое тепло, но утки в нем не было. Крупные пестрые яички, словно осыпанные веснушками, мы осторожно сложили в гнездо и молча покинули кочку, торчащую среди болотистых зарослей, думая и осуждая себя и свой поступок.